Я сама не отпускала.

Мы сели в машину. Двери захлопнулись. Машина рванула с места. Только когда серое здание архива осталось позади, я поняла, что дрожу всем телом.

Громов сидел рядом, слишком тихий.

- Кирилл, - сказала я.

Он не ответил.

- Мне жаль.

Он смотрел в окно. На мгновение мне показалось, что он снова уйдёт в себя, туда, где три года камеры, брат, дети, лаборатория, вина, зверь. Но потом он повернул голову ко мне.

- Ты помогла ему уйти.

- Мы помогли.

- Ты.

- Не забирайте у Павла Игоревича его юридическое чудо. Он этого не переживёт.

Громов очень медленно выдохнул. Потом кивнул.

- Мы.

Я посмотрела на свой браслет. Чёрного света больше не было. Только белый. Но в самой глубине, у края металла, появилась тонкая новая линия. Третья. Красная? Нет. Тёмно-серая. Как след когтя.

- Третий замок открыт? - спросила я.

Громов посмотрел на свой браслет. На нём была такая же линия.

- Да.

- И что теперь?

Он посмотрел на дорогу впереди.

- Теперь Мертин знает, что мы можем ломать его архив.

- А мы знаем, что отец, возможно, там.

- Да.

- Или то, что от него осталось.

- Да.

- И нам придётся вернуться.

Громов молчал.

- Только не говорите «да» этим вашим голосом.

- Хорошо.

- И не говорите, что я не пойду.

Он повернул голову.

- Не скажу.

- Правда?

- Правда.

- Почему?

Он посмотрел на мою распухшую руку, потом на браслет, потом на меня.

- Потому что ты всё равно ударишь кого-нибудь и пойдёшь.

Я устало рассмеялась. Смех вышел почти слезами, но всё-таки смехом.

- Учитесь, Роман Владимирович.

- Уже.

Машина неслась по ночному городу обратно к старому дому стаи. За нами оставался архив, в котором рухнула часть вечной системы, освободился зверь мёртвого брата и сереброглазый человек сказал, что мой отец не мёртв. Впереди ждали Марта, Савельев, Барсик, новые акты Павла Игоревича и, вероятно, скандал Инессы Марковны такого масштаба, что старые контуры сами попросят прощения.

А между мной и Громовым лежала живая белая нить связи, уже не такая чужая, как вчера.

Это пугало почти сильнее архива.

Потому что архив хотел записать меня без спроса.

А рядом с Громовым я начинала помнить себя.

И это было куда опаснее.

Глава 10. Дом, который рычал

Возвращение в старый дом стаи оказалось страннее самого побега из архива. Там, внизу, под серым административным зданием Бюро, всё хотя бы было честно отвратительным: серебряные глаза, стеклянные капсулы, тени украденных зверей, архив, который пытался записать меня внутрь себя, Мертин, улыбающийся так, будто совесть для него была устаревшей формой документа. Ужас находился перед нами, говорил человеческим голосом, открывал двери, ставил ловушки и в конце, как всякий приличный кошмар, обещал показать мне отца, если я только соглашусь пройти глубже. А дом стаи встретил нас теплом в окнах, мокрым двором, тревожными людьми у ворот и запахом еды, лекарств и дыма. То есть всем тем, что по человеческой логике должно было означать безопасность. Но после архива безопасность казалась подозрительной. Слишком мягкая вещь. Как одеяло, под которым может лежать нож.

Машина ещё не успела полностью остановиться, когда дверь дома распахнулась, и на крыльце появилась Марта. В длинной тёмной кофте, с закатанными рукавами, с таким лицом, будто она всю дорогу от архива до дома лично удерживала крышу неба от падения и теперь собиралась выяснить, кто именно посмел заставить её нервничать. Рядом с ней стоял Савельев, уже с чемоданчиком, как палач со своим любимым инструментом, и вид у него был не менее мрачный. За его ногами просочился Барсик. Кот вышел на крыльцо, сел рядом с Мартой и посмотрел на подъехавшие машины с видом главы комиссии по расследованию нашей некомпетентности. На секунду мне стало так тепло от вида этой пушистой серой морды, что захотелось заплакать. Потом Барсик зевнул, обнажив клыки, и настроение вернулось в привычный режим: да, это мой кот, он рад, что я жива, но сначала вынесет моральный приговор.

Орлов вышел из первой машины сам, хотя было видно, что удар архивной нити в грудь ему ещё аукнется. Лука вывалился следом, ругаясь себе под нос и поддерживая Павла Игоревича, который держался на ногах, но выглядел так, будто его душа осталась в секторе связей оформлять объяснительную. Я попыталась открыть свою дверь, но Громов уже сделал это снаружи. Не знаю, как он успел выйти, обойти машину и оказаться рядом, учитывая рану, серебро, зверя, архив и всё остальное, но, видимо, для таких, как он, физические ограничения были скорее предложениями к обсуждению.

- Я сама, - сказала я автоматически.

Он посмотрел на мою распухшую руку.

- Вижу.

- Это правая. Дверь можно открыть левой.

- Можно.

- Но вы всё равно открыли.

- Быстрее.

- Ваш любимый аргумент.

- Рабочий.

Я выбралась из машины и только тогда поняла, насколько сильно меня трясёт. В салоне казалось, что я держусь. Может, потому что рядом сидел Громов и белая нить связи была ровной, как натянутый канат через пропасть. Снаружи же холодный ночной воздух ударил в лицо, ноги коснулись земли, дом оказался совсем близко, и тело решило, что теперь ему наконец разрешено признаться: оно пережило слишком много. Колени стали ватными, в ушах зашумело, распухшая рука заныло так, будто кулак внезапно вспомнил, что бил не подушку, а лицо человека, который десятилетиями хранил чужих зверей в подземном архиве. Очень разумная память у кулака. Запоздалая, но разумная.

Громов снова чуть подался ко мне, но остановился. Всего на полдвижения, но я заметила. Он помнил. Спрашивать. Не хватать. Не решать без меня, если есть хоть секунда. И почему-то это едва не сломало меня сильнее, чем если бы он просто подхватил меня на руки, как в подземном ходе. Потому что забота, которая учится останавливаться, опаснее грубой силы. Её сложнее ненавидеть.

- Можно? - спросил он тихо.

Я не сразу поняла.

- Что?

- Поддержать.

Марта на крыльце сложила руки на груди. Савельев поднял бровь. Лука, который только что почти тащил Павла Игоревича, вдруг очень заинтересовался воротами. Орлов сделал вид, что проверяет периметр. Прекрасно. Весь дом стаи, охрана, врач, юрист и кот наблюдают, как опасный альфа спрашивает у меня разрешения помочь дойти до двери. Очень интимная форма публичного унижения.

- Можно, - сказала я, стараясь звучать деловито. - В медицинских целях.

- Конечно.

Он подставил руку. Не обнял, не потянул, не взял на себя весь мой вес. Просто дал опору. Я положила ладонь ему на предплечье. Тёплое. Твёрдое. Живое. После архивного холода это было почти больно. Браслет на моём запястье мягко вспыхнул белым, и тёмно-серая линия на металле едва заметно дрогнула, как след когтя под кожей. У Громова на браслете такая же линия ответила слабым светом. Мы оба посмотрели на это. Потом друг на друга. И оба промолчали. Потому что иногда молчание - единственная разумная реакция на то, что древняя связь после освобождения зверя мёртвого брата решила добавить нам новый декоративный элемент.

- Ну? - сказала Марта, когда мы поднялись на крыльцо. - Живые?

- Формально, - ответила я.

- Формально - это к Павлу. Я спрашиваю по-человечески.

- Тогда не уверена.

- Уже честнее. Руку показывай.

- Сначала Громова, - сказал Савельев, шагнув вперёд.

- Сначала её, - сказал Громов.

- Сначала обоих на кухню, - отрезала Марта. - Там свет, вода, стулья и меньше желания умирать героически на пороге. И кот не будет мерзнуть из-за ваших драм.

Барсик, словно подтверждая, что его комфорт важнее любого архива, громко мявкнул и первым развернулся обратно в дом. Мы пошли за ним. Так, наверное, и должен выглядеть настоящий порядок вещей: не альфа ведёт стаю, а кот ведёт всех туда, где тепло.