Внутри дом встретил нас иначе, чем перед выездом. До архива он был штабом. После архива стал чем-то похожим на полевой госпиталь, кухню, суд и семейный скандал одновременно. В гостиной горел камин, на столе уже стояли чистые полотенца, миска с водой, медицинские инструменты Савельева, несколько кружек, чайник, тарелка с хлебом, какая-то еда под полотенцем и планшет Павла Игоревича, который, даже едва держась на ногах, всё равно машинально положил рядом с собой, как верующий кладёт икону. Лука тут же рухнул на стул и сказал, что если кто-нибудь сегодня ещё раз произнесёт слово «архив», он уйдёт жить в лес. Орлов сел только после того, как проверил, закрыты ли двери, кто у ворот, включён ли внутренний канал связи и не мигают ли браслеты у нас с Громовым опасным цветом. Убедившись, что они светятся белым с подозрительными тёмными линиями, он, кажется, хотел спросить, что это значит, но передумал. Мудрый человек. Не каждый вопрос нужно задавать до того, как всем дали горячее.

Савельев всё-таки добрался до Громова первым, потому что альфа, как выяснилось, за время побега из архива успел снова разорвать край раны. Не сильно, но достаточно, чтобы врач начал ругаться так тихо и профессионально, что даже Марта уважительно замолчала. Громов сидел в кресле у камина, сняв куртку и футболку с правого плеча, а Савельев проверял повязку. Я старалась не смотреть слишком внимательно, но глазами всё равно возвращалась к чёрно-красному следу серебра, к напряжённой линии шеи, к пальцам, сжавшим подлокотник. Через связь боль не била, как в прошлый раз, но была. Глухая, тяжёлая, фоном. Как низкая нота под всеми остальными звуками дома. И мне это не нравилось. Очень. Ненавидеть боль другого человека гораздо сложнее, когда она чуть-чуть проходит через тебя.

- Если ты ещё раз решишь открывать старые двери зверем при остаточном серебре в крови, - сказал Савельев, накладывая новую повязку, - я перестану тебя лечить и начну консервировать.

- Запишете как архивную единицу? - спросила я.

Все посмотрели на меня.

Я сама поняла, что шутка вышла плохой. Не по форме. По месту. Слишком свежая рана.

Но Громов вдруг тихо сказал:

- Только через Павла.

Павел Игоревич поднял голову, бледный, с чашкой в руках.

- Я бы отказал в регистрации.

И вот тут Лука рассмеялся. Нервно, устало, но заразительно. Потом Марта фыркнула, Орлов закры Стоп, тут опечатка "закры"? Need produce clean. Continue with fixed sentence.

И вот тут Лука рассмеялся. Нервно, устало, но заразительно. Потом Марта фыркнула, Орлов закрыл лицо рукой, Савельев пробормотал что-то про коллективное повреждение психики, а я вдруг поняла, что смеюсь тоже. Смех был кривой, почти болезненный, с острым краем, но он всё равно был смехом. Возможно, после подземного архива, где чужие звери хранились в стекле, любая глупая шутка становилась доказательством, что нас ещё не записали в полки. Живые люди шутят плохо. Архивы - нет.

Потом пришла моя очередь. Савельев взял мою руку так осторожно, будто она принадлежала не мне, а какому-нибудь редкому экспонату с плохим характером. Кулак распух, костяшки покраснели, кожа на одной была содрана. Я честно надеялась, что это выглядит героически. Судя по лицу Савельева, выглядело тупо.

- Чем били? - спросил он.

- Мертином.

Лука снова прыснул.

- Я спрашиваю, какой частью руки.

- Кулаком. Неправильной частью, судя по вашему лицу.

- Удивительно трезвая самооценка. Пальцы сжать можете?

Я сжала. Больно, но терпимо. Нет, не терпимо - это слово мы запрещали Громову, значит, и мне нельзя им злоупотреблять. Больно, но можно не орать. Савельев прощупал кости, заставил согнуть пальцы, повернуть кисть, потом вынес вердикт: перелома нет, сильный ушиб, содранную кожу обработать, на ночь повязка, ближайшие сутки не бить архивариусов, стены, альф и юридические объекты.

- А если очень надо? - спросила я.

- Ногой.

- Савельев, - сказала Марта.

- Что? Я реалист.

Громов, сидевший напротив, смотрел на мою руку так, будто это была не ссадина, а личное обвинение. И вот это уже раздражало.

- Не делайте лицо, - сказала я.

- Какое?

- Словно вы собираетесь отомстить за мои костяшки.

- Уже собирался до костяшек.

- Тем более не надо.

- Мертин ударил по тебе через образ отца.

- И получил в подбородок.

- Мало.

- Не спорю. Но в тот момент это было всё, что у меня было.

- У тебя был нож.

- Мы уже обсуждали. Я забыла.

- Как можно забыть нож?

- Очень просто, когда тебя эмоционально атакует фальшивый отец, а рядом архив орёт, брат вашего зверя просит вернуть себя, Павел Игоревич творит юридическое чудо, а вы собираетесь стать семейной катастрофой. У людей в стрессовой ситуации бывают разные приоритеты.

- В следующий раз помни.

- В следующий раз я постараюсь заранее включить в план пункт «ударить злодея правильным инструментом».

- Лучше не бей.

- А вот это уже вы выбираете за меня.

Он замолчал.

Марта, перевязывая мне руку поверх обработки Савельева, довольно кивнула:

- Быстро учишься.

- У меня хорошие раздражители.

Громов посмотрел на Марту.

- Не поощряй.

- Поздно, - сказала она. - Её отец был такой же. Только язвил суше.

Я застыла. Уже не от боли. От этой внезапной фразы, брошенной почти бытово, пока мне мотали повязку. Её отец был такой же. Не великий свидетель, не исчезнувший союзник, не человек с ключом и тайной. Просто отец. Человек с манерой язвить суше. И почему-то именно такие маленькие детали разрывали лучше больших откровений.

Марта это заметила, но не стала извиняться. Она вообще, кажется, не верила в извинения за правду, если правда не была сказана со злостью.

- Он бы гордился, что ты ударила Мертина, - добавила она.

- И ужаснулся бы, что я забыла нож?

- Нет. Это уже Роман.

Громов отвёл взгляд к камину. В пламени его лицо стало ещё более закрытым. Разговор про Мертина, Кирилла, отца и архив явно складывался в нём не словами, а чем-то тяжёлым, звериным. Он не рассыпался. Не ушёл. Но я чувствовала, как внутри него стоит боль. Не от серебра. Другая. Старше. Глубже. Он увидел брата. Не живого, не мёртвого, не призрака, а украденный след, превращённый в замок. Освободил. Или помог освободить. И теперь сидел у камина, пока все вокруг пили чай, спорили с врачом и шутили про документы, а где-то в нём, вероятно, снова хоронили Кирилла. На этот раз по-настоящему.

И я не знала, что с этим делать.

С чужим горем вообще редко знаешь, что делать. Особенно если это горе принадлежит человеку, который за двое суток успел стать для тебя одновременно угрозой, защитой, проблемой, связью, раздражителем, живым огнём и единственным существом, чей голос мог вытащить тебя из архивной записи. Нельзя просто подойти и сказать «мне жаль» - слишком мало. Нельзя молчать - слишком много. Нельзя обнять - во-первых, это Громов, во-вторых, Марта, Савельев, Орлов, Лука, Павел Игоревич, дом, кот, контур, вся эта дурацкая жизнь. Нельзя не хотеть. Вот это было самым неприятным.

Павел Игоревич спас меня от необходимости решать, что делать с тишиной, потому что достал планшет и произнёс:

- Нам нужно зафиксировать произошедшее, пока контурные данные ещё свежие.

Все повернулись к нему с такой ненавистью, что даже он понял: момент выбран спорно.

- Я понимаю, - поспешно добавил он. - Но если мы не оформим юридическое основание освобождения следа Кирилла Громова сейчас, архив может позже признать действие аварийным сбоем, а не пересмотром статуса. Тогда Мертин сможет восстановить часть контроля или объявить нас нарушителями сектора связей без правового обоснования.

- Мы и есть нарушители, - сказала я.

- Юридически спорно.

- Мне нравится, что вы держитесь за это как за молитву.

- Иногда молитвы менее эффективны.

Орлов поднял голову.

- Павел прав. Нужно закрепить. И передать Инессе до того, как официальный отчёт архива уйдёт по каналам Виктора Сергеевича.