В гостиной стало тихо.

Лука прошептал:

— Юридический шаман.

Павел Игоревич покраснел, но не отступил.

Виктор Сергеевич медленно повернул голову к нему.

— Вы понимаете, что сейчас говорите?

— Да, — сказал Павел. — Впервые за сутки — да.

Ого.

Я посмотрела на него с уважением. Громов тоже. По-своему — коротким взглядом, но Павел, кажется, заметил и чуть выпрямился.

Инесса Марковна вмешалась до того, как Виктор успел его раздавить.

— Достаточно. Факт остаётся фактом: сектор связей нестабилен. Мертин активен. Последний сектор мог быть перемещён или запечатан. Виктор Сергеевич требует немедленно вернуть Громова под внутренний контроль, а Светлову — в медицинский блок Бюро для оценки воздействия архива.

Я рассмеялась.

Не громко. Просто не удержалась.

— Простите. Это шутка?

— Нет, — сказал Виктор.

— То есть после того, как нас пытались использовать через старые ключи, мою квартиру вскрыли, в доме стаи поставили ловушку, архив попытался меня записать, а Мертин оказался вполне активным и, возможно, подключённым к вашим старым каналам, вы предлагаете разделить нас и вернуть в Бюро?

— Я предлагаю восстановить управляемость ситуации.

Громов сделал шаг вперёд.

— Тебе нужна не управляемость. Тебе нужна она без меня.

— Мне нужен опасный объект под контролем.

— Объект, — повторила я. — Вы всё никак не обновите лексику.

Виктор посмотрел на меня.

— Светлова, ваше состояние может быть искажено гарантийной связью. Ваши решения не являются полностью независимыми.

Вот это было точное попадание. И грязное. Потому что он ударил туда же, куда били все: ты не сама. За тебя говорит кровь, связь, Громов, отец, страх. Твой выбор подозрителен, потому что ты связана. Очень удобно. Особенно для тех, кто хочет вернуть право выбирать за меня.

Громов напрягся, но я подняла руку.

— Нет, — сказала я ему тихо. — Это моё.

Он остановился.

Я подошла ближе к экрану.

— Виктор Сергеевич, — сказала я. — Моё состояние действительно искажено. Недосыпом, стрессом, попыткой похищения, вскрытием квартиры, архивной атакой, возвращённой памятью и тем фактом, что мои коллеги, возможно, участвовали в старом заговоре. Но мои решения сейчас более независимы, чем когда меня отправили в изолятор без предупреждения. Более независимы, чем когда отец закрыл мне память. Более независимы, чем когда Бюро решило, что я должна подписывать акты, чтобы выжить. Я не вернусь в медицинский блок. Громов не вернётся в камеру. Мы пойдём в последний сектор. И если вам это не нравится, оформите особое мнение. Павел Игоревич приложит к материалам.

Павел Игоревич очень тихо сказал:

— Приложу.

Лицо Виктора стало таким, что я на секунду поняла, почему люди иногда не доживают до бюрократических конфликтов.

Инесса Марковна смотрела на меня долго. Потом сказала:

— Светлова, вы понимаете, что официально я не могу санкционировать повторное незаконное проникновение в архив.

— Понимаю.

— И неофициально я не могу сказать при Викторе Сергеевиче, что северный технический вход будет заблокирован через два часа, а южный старый контурный канал останется без наблюдения ровно семнадцать минут из-за проверки аварийного питания.

Виктор резко повернулся к ней.

— Что?

Инесса даже не моргнула.

— Я сказала, что не могу этого сказать.

Марта, стоявшая у стены, улыбнулась так, что мне захотелось аплодировать.

Громов слегка наклонил голову. В его глазах мелькнуло уважение.

Виктор Сергеевич шагнул ближе к камере.

— Инесса Марковна, вы переходите границу полномочий.

— Возможно, — сказала она. — Оформите особое мнение.

Я поняла, что влюблена в эту фразу. Не в Виктора, конечно. В саму возможность отправлять людей оформлять особое мнение, когда они пытаются отнять у тебя жизнь.

Связь оборвалась. Не сама — Инесса отключила. На экране остался пустой значок защищённого канала.

В гостиной несколько секунд никто не говорил.

Потом Лука выдохнул:

— Семнадцать минут.

Орлов уже смотрел на схему.

— Южный старый канал — это не тот путь, которым мы шли ночью. Другой вход. Ниже. Опаснее.

Савельев закрыл лицо рукой.

— Конечно. Куда же без «ниже и опаснее».

Павел Игоревич открыл планшет.

— Нам нужно оформить хотя бы внутренний план вынужденного перемещения…

— Павел, — сказала я.

— Да?

— Оформляйте быстро.

Он кивнул.

И дом снова стал штабом.

Но теперь всё было иначе. Не потому что угроза стала меньше. Наоборот. Мертин ждал. Последний сектор ждал. Виктор Сергеевич давил снаружи. Бюро могло в любой момент превратиться из работодателя в охотника. Отец — или его след — мог оказаться чем угодно. Громов всё ещё был ранен. Я всё ещё была уставшая, с повязкой на руке и свежей дверью внутри себя. Всё было хуже, чем вчера.

Но теперь я знала своё имя.

Не полностью. Не навсегда. Не так, чтобы больше не сомневаться. Но достаточно, чтобы встать у двери и не отвечать чужими словами.

Марта подошла ко мне, поправила защитную цепочку на моей шее и тихо сказала:

— Ну что, не девочка?

— Что?

— Готова?

Я посмотрела на Громова. Он стоял у стола со схемой, слушал Орлова, но почувствовал мой взгляд и поднял глаза. Не спросил. Не приказал. Просто ждал.

Я посмотрела на синюю книгу. На золотую букву. На Барсика, который снова сидел на столе, игнорируя все правила кухни, гостиной и, вероятно, мироздания. На Павла Игоревича, склонившегося над планшетом. На Луку, уже собирающего инструменты. На Савельева, который ругался, но паковал медикаменты. На Марту. На дом.

— Нет, — сказала я. — Не готова.

Марта кивнула.

— Хорошо.

— Но пойду.

— Ещё лучше.

Через час мы снова должны были войти в архив.

Только теперь не как те, кого туда привели чужие замки.

А как те, кто пришёл назвать дверь своим именем.

Глава 12. Семнадцать минут

Семнадцать минут - это очень странная величина времени. Когда ждёшь курьера, семнадцать минут кажутся издевательски короткими, потому что ты ещё не успел нормально разозлиться. Когда сидишь на скучном совещании, они превращаются в маленькую геологическую эпоху, за которую можно мысленно сменить профессию, страну проживания и отношение к человечеству. Когда же тебе нужно войти в старый архив Бюро через южный контурный канал, пока Инесса Марковна, не имея возможности официально нарушать правила, «случайно» оставляет без наблюдения нужный участок, семнадцать минут становятся целой жизнью, сжатой до таймера. В них надо было уместить путь, взлом, спуск, последнюю дверь, Мертина, отца, реестр настоящих связей, риск, что Громов сорвётся, риск, что меня снова попытаются записать в архив, риск, что Виктор Сергеевич пришлёт группу перехвата, и ещё, желательно, возвращение обратно. Очень щедро. Почти отпуск.

Дом стаи готовился к нашему второму походу в архив с той мрачной деловитостью, которую я уже начинала узнавать. В первый раз мы ехали туда как люди, у которых есть план, но план ещё сохраняет иллюзию, что самая страшная часть неизвестна. Теперь неизвестность стала конкретнее, а потому хуже. Мы знали, что внутри жив Мертин. Знали, что сектор связей умеет открывать капсулы с украденными зверями. Знали, что архив может пытаться записывать живых людей как свидетельства. Знали, что где-то там есть последний сектор, к которому ведёт третий замок, и что отец, если верить Мертину, «не мёртв, не совсем». И вот это «не совсем» было самым мерзким из всех возможных состояний. Живой - страшно, но понятно. Мёртвый - больно, но понятно. Не совсем - это уже не состояние человека, а издевательство над дочерью, логикой и любыми приличными законами бытия.

Марта собирала мне защиту молча. На этот раз она не шутила и не командовала через каждую фразу, как обычно. Она стояла у кухонного стола, раскладывала маленькие мешочки, нити, сухие травы, соль, тонкие металлические пластинки, похожие на рыбью чешую, и работала с ними так, будто плела не амулеты, а временные швы на разорванной реальности. Барсик сидел рядом и внимательно следил за её руками. Иногда тянул лапу к травам, получал строгий взгляд и убирал лапу с видом оскорблённого эксперта, чьи профессиональные рекомендации проигнорировали. Громов стоял у окна, уже одетый для выхода: тёмная куртка, ремень, ножи, защитная нить Марты под воротом. Савельев проверил его плечо в третий раз за утро, ругался, грозил смертью, гипсом, седативным уколом и отдельной медицинской статьёй, но в конце концов сказал, что если Громов всё равно пойдёт, то пусть хотя бы не изображает из себя бессмертную стену и сообщает о боли до того, как начнёт дымиться. Громов ответил: «Хорошо». Савельев посмотрел на меня. Я сказала: «Я слышала, при свидетелях». Павел Игоревич, конечно, поднял голову, но я сразу добавила: «Не вносите». Он огорчился.