Орлов раскладывал на столе схему старого архива. Теперь маршрут был другой. Мы не входили через серое административное здание, не шли теми же техническими коридорами, не подходили к сектору связей с прежней стороны. Южный контурный канал, о котором «не могла сказать» Инесса, находился ниже основной линии, через старую дренажную галерею под соседним корпусом. Когда-то по ней проводили контурные кабели, потом канал списали, потом, как обычно бывает в Бюро, списанное забыли нормально закрыть, потому что закрытые вещи в этой организации, видимо, специально оставляли полуживыми для будущих кошмаров. Лука говорил, что канал узкий, сырой и неприятный, но зато выводит почти к последнему сектору, минуя основную систему дверей. «Почти» в его устах прозвучало как слово, за которое хочется заранее ударить. Но, поскольку моя правая рука была перевязана, я ограничилась взглядом.

- Сколько там от входа до двери? - спросила я.

- Если канал не обвалился и не перестроился контуром, семь-восемь минут быстрым шагом, - ответил Лука.

- Если перестроился?

- Тогда дольше.

- А если обвалился?

- Тогда никак.

- Какой жизнерадостный маршрут.

- Зато без главного поста.

- Вы умеете продавать ужас как преимущество. Вам надо в маркетинг Бюро.

Лука усмехнулся, но глаза у него оставались серьёзными. После архива он тоже изменился. Его лёгкость никуда не делась, но стала тоньше, как куртка поверх брони. Ночью он увидел, что стало с украденным зверем Кирилла, и, возможно, подумал о тех, кого стая потеряла ещё. Или о себе. Или о том, что любой оборотень в глазах Мертина был не человеком и не зверем, а материалом. После таких мыслей даже шутки начинают звучать иначе.

- Семнадцать минут - окно без наблюдения, - сказал Орлов. - Но это не значит, что через семнадцать минут нас сразу схватят. Это значит, что через семнадцать минут южный канал снова появится в старой системе. Если Виктор или кто-то из его людей уже поставил слежение, они увидят активность. У нас будет ещё несколько минут, пока они поймут, где именно мы.

- То есть фактически двадцать минут? - спросила я.

- Фактически меньше, потому что Мертин может увидеть нас раньше.

- Прекрасно. Семнадцать минут были слишком щедрыми, давайте сократим.

Павел Игоревич поднял палец.

- Нам не обязательно физически находиться в последнем секторе всё окно. Если дверь сработает, она может вывести вас в закрытую область вне основного времени архива.

Все посмотрели на него.

- Что? - спросила я. - Вне чего?

Павел Игоревич сглотнул, но, кажется, после ночного подвига уже не так легко ломался под коллективным вниманием.

- Некоторые старые архивные сектора не просто комнаты. Они контурные капсулы. Внутри может быть иное течение времени или, точнее, иной порядок событий. Это использовалось для хранения сложных связей, чтобы они не разрушались от внешних изменений. Если последний сектор построен Андреем Светловым или изменён им, он мог быть отделён от обычного архивного времени.

- То есть мы можем войти на минуту, а выйти через год?

- Теоретически…

- Павел.

- Не через год. Скорее нет. Но субъективное ощущение времени может отличаться.

- Субъективное ощущение последних двух дней и так похоже на год, - сказала я. - Пойдёт.

Громов всё это время молчал. Слишком долго. Я уже начала понимать, что у его молчания есть оттенки. Сейчас это было не молчание злости и не молчание боли. Это было молчание человека, который считает риски и пытается не сделать первый вывод единственным.

- Если сектор отделён, - сказал он наконец, - Мертин не сможет войти сразу.

- Возможно, - сказал Павел Игоревич и сам поморщился от собственного слова. - Если дверь действительно завязана на имя Елизаветы Андреевны и признание связи, Мертин может быть вынужден ждать снаружи, пока вы внутри. Но он может атаковать через образы, старые записи, форму Андрея Михайловича. Внутри всё, что хранится, может выглядеть настоящим.

- Значит, верить выбору, а не форме, - сказала я.

Все повернулись ко мне.

Я пожала плечами.

- Мне это приснилось. Отец сказал. Или не отец. Или память. Или мой мозг наконец решил подыграть общему безумию.

Марта внимательно посмотрела.

- И ты молчала?

- Я сказала Громову утром.

- Не всем.

- Я хотела хотя бы десять минут не устраивать семейно-архивный разбор.

- Это важная фраза.

- Вся моя жизнь теперь состоит из важных фраз, которые никто не объясняет человеческим языком.

Громов подошёл к столу, наклонился над схемой. Его плечо двигалось осторожнее, чем обычно, но он делал вид, что это часть стратегии, а не боли. Я сделала вид, что поверила. У нас обоих появились свои маленькие формы дипломатии.

- «Форма» может быть телом Андрея, - сказал он. - Или его записью. Или мороком. Мертин покажет то, что заставит тебя открыть дверь.

- А выбор?

- Выбор - то, что он делает. Не как выглядит.

- То есть если я увижу отца, я должна смотреть не на то, отец ли это, а на то, что он выбирает.

- Да.

- Если он просит меня отдать что-то Мертину - не отец.

- Даже если выглядит как он.

- А если он просит убежать?

Громов замолчал.

- А если он просит вас оставить? - продолжила я. - Или закрыть сектор с вами внутри? Или выбрать его вместо вас? Или наоборот - вас вместо него?

- Тогда решаешь ты.

- Удобно вы переводите самое страшное в мою зону ответственности.

- Не удобно. Правильно.

Я хотела возмутиться, но не смогла. Потому что он не сказал «выберешь меня» и не сказал «выберешь отца». Не подставил себя под благородство, не поставил меня в долг, не попытался заранее выиграть. Просто: решаешь ты. И это было в точности то, чего я требовала все эти два дня. Вот только когда тебе действительно дают выбор, он внезапно становится тяжёлым, как камень в мокрой сумке.

Марта закончила с защитой и подошла ко мне. На этот раз она не просто повесила мне на шею пластину, а обвязала левое запястье тонкой тёмной нитью, затем закрепила на ней маленький золотистый узелок. Не золото, наверное. Что-то травяное, пропитанное составом. Но цвет был именно золотой.

- Это что? - спросила я.

- Чтобы не забыть своё имя.

- Я вроде помню.

- В архиве люди быстро начинают помнить то, что им дают.

- Опять оптимизм.

- Оптимизм - это когда тебе говорят, что всё будет хорошо. Я говорю, что будет плохо, но ты можешь выжить.

- Ваш бренд мотивации надо запретить.

Марта взяла мою перевязанную руку, осмотрела повязку, потом неожиданно сжала пальцы чуть выше запястья. Аккуратно, но крепко.

- Слушай. Если увидишь Андрея и захочешь простить его прямо там, не спеши. Если захочешь возненавидеть навсегда - тоже не спеши. Архив любит крайности. В них легко записывать людей. Живое обычно между.

- Вы сейчас пытаетесь научить меня эмоциональной умеренности перед походом к полу-мёртвому отцу?

- Да.

- Поздно.

- Нет. В самый раз.

Я кивнула. Не потому, что была уверена, что смогу. Просто потому, что Марта заслуживала честного кивка.

Савельев подошёл следом и сунул мне в карман маленький флакон.

- Это если начнётся сильный откат после фиксации. Две капли под язык. Не больше.

- Пахнет землёй и смертью?

- На этот раз спиртом и отчаянием.

- Прогресс.

- Если Громов начнёт терять контроль, ему это не поможет. Ему поможешь ты или никто.

- Спасибо, доктор. Как всегда, бережно.

- Я не психотерапевт.

- Это заметно.

Он посмотрел на меня уже без раздражения.

- Елизавета Андреевна. Серьёзно. В архиве связь может усилиться. Вы можете почувствовать то, что не хотите. Его боль, его зверя, его память. Не пытайтесь тащить всё. Вы не обязаны выдерживать чужое полностью.

Я невольно посмотрела на Громова. Он услышал. Конечно услышал. Лицо не изменилось, но связь едва дрогнула.

- А если иначе он сорвётся? - спросила я.