- Тогда держите столько, сколько можете, - сказал Савельев. - Не сколько он требует. Не сколько ситуация требует. Сколько можете вы. Разница важна.

Вот за это я впервые по-настоящему оценила Савельева не только как саркастичного врача с садистскими настойками. Он говорил то, что никто в этой героической команде не любил говорить: у тела и психики есть предел, и благородная цель не делает этот предел бесконечным.

- Поняла, - сказала я.

- Врёте?

- Немного. Но постараюсь.

- Уже честнее.

Павел Игоревич тоже выдал мне свою версию защиты: маленькую карточку с временным актом, записанным в старом формате. На ней были мои имя, статус, статус Громова, ссылки на пересмотр хранения К-17, запрет на архивную фиксацию живого свидетеля крови и странная фраза: «Субъект Светлова Е.А. действует собственной волей, не подлежит классификации как ключ, объект, производная связь или архивное свидетельство». Я прочитала и почему-то почувствовала, как в груди становится теплее.

- Павел Игоревич, - сказала я. - Это почти красиво.

Он смутился.

- Я старался юридически.

- Получилось человечески.

Он моргнул, будто это было самым неожиданным комплиментом в его жизни.

- Спасибо.

- Не теряйте карточку, - сказал Громов.

- Я её себе оставлю.

- Тебе лучше держать её при себе, - сказал Павел. - Если архив снова попытается присвоить статус, карточка может дать пару секунд сопротивления.

- Пару секунд - это теперь роскошь.

- В нашем деле да.

Перед выходом я подошла к Барсику. Он сидел на стуле у двери и выглядел мрачно. В этот раз он не пытался меня укусить и даже не демонстрировал обычного презрения. Просто смотрел. Это было хуже. Кот будто понимал, что мы идём не просто «по делам», а туда, откуда можно не вернуться в форме человека.

- Сторожи дом, - сказала я.

Барсик моргнул.

- И Марту.

Марта хмыкнула.

- Ещё чего.

- Он может.

- Он-то может.

Громов присел перед котом. Это выглядело настолько странно, что все, даже Орлов, замолчали. Громов и Барсик посмотрели друг на друга как два серьёзных представителя разных хищных администраций.

- Если она не вернётся, - сказал Громов тихо, - я верну.

Барсик медленно моргнул.

- Вы сейчас с котом клятву заключили? - спросила я.

Громов поднялся.

- Он спросил.

- Кто?

- Кот.

- Не начинайте. Я не готова к тому, что мой кот тоже часть древних контуров.

- Коты не часть контуров, - сказала Марта. - Они сами по себе. Поэтому их все боятся.

С этим сложно было спорить.

Мы выехали без лишних слов. На этот раз состав был меньше: я, Громов, Орлов, Лука и Павел Игоревич. Савельев остался в доме с Мартой, потому что кто-то должен был держать точку возврата и медицинский канал, а также не дать дому впасть в окончательную стайную мистику. Инесса была на связи, но только до входа в южный канал. Дальше связь могла стать опасной. Виктор Сергеевич, по словам Орлова, поднял служебный спор и теперь пытался через старший круг продавить приказ на задержание Громова и мою «защитную изоляцию». Прекрасная формулировка. Если однажды меня всё-таки окончательно достанет Бюро, я составлю словарь их эвфемизмов: «защитная изоляция» - это когда тебя запирают; «временный режим» - когда жизнь уже не твоя; «архивное хранение» - когда у кого-то украли зверя; «управляемость ситуации» - когда начальство хочет вернуть себе право причинять вред аккуратными руками.

Дорога прошла молча. Город за окнами казался сонным и чужим. Люди ехали на работу, кто-то пил кофе в машине, кто-то ждал автобус, кто-то выгуливал собаку, кто-то ругался на мокрую погоду. Я смотрела на них и думала, что нормальная жизнь не исчезает, когда у тебя рушится мир. Она просто продолжает идти рядом, как сосед, который не знает, что за стеной у тебя пожар. Это почему-то и утешало, и бесило. Пока мы ехали к архиву, где мог находиться мой отец или его остаток, в городе наверняка кто-то выбирал булочку, опаздывал на планёрку, думал о кредите, писал бывшему, листал новости. Мир невероятно груб в своём равнодушии. Но, может быть, именно это не даёт ужасу стать абсолютным.

Южный канал начинался не у административного здания, а возле старой насосной станции, давно выведенной из эксплуатации. Снаружи - бетонный куб, ржавые ворота, заросший дворик, табличка «Технический объект. Проход запрещён». Очень убедительно. Если бы не два скрытых контура на воротах, которые Лука увидел сразу, я бы решила, что это просто очередной забытый городской орган, не нужный никому, кроме граффитчиков и крыс.

- Время? - спросил Орлов.

Павел Игоревич посмотрел на защищённый таймер.

- До окна две минуты.

- Проверка канала?

Лука уже стоял у боковой стены, проводя пальцами по старым кирпичам.

- Канал живой. Запах сырой, но без свежего серебра. Мертин мог не ждать нас здесь.

- Или ждёт глубже, - сказал Громов.

- Ты всегда умеешь поддержать.

- Да.

- Громов, - сказал Орлов. - Если внутри начнётся срыв, я увожу Светлову.

- Нет, - сказала я и Громов одновременно.

Мы посмотрели друг на друга.

- По нашим правилам, - напомнила я.

- По нашим, - сказал он.

Орлов сжал челюсть.

- Я не смогу выполнить задачу, если вы оба решите умереть красиво.

- Тогда сделаем некрасиво, - сказала я.

- Это не успокаивает.

- Зато реалистично.

Павел Игоревич поднял карточку доступа. Руки у него снова дрожали, но меньше. Или я уже привыкла.

- Окно.

Лука вскрыл боковую панель. Павел приложил карточку, ввёл старый код, потом тихо произнёс свою документальную магию. На этот раз дверь не пискнула. Она глубоко, низко загудела, как будто её разбудили после долгого сна, и нехотя открылась внутрь. Из темноты пахнуло сыростью, ржавчиной и холодным камнем.

- Семнадцать минут, - сказал Орлов.

Мы вошли.

Южный канал был ниже, уже и неприятнее того подземного хода, по которому мы ходили к месту памяти. Здесь стены были не кирпичные, а бетонные, с врезанными в них старыми металлическими жилами. По полу местами текла вода. Под потолком висели кабели, обросшие пылью и белым налётом. Света почти не было, только фонари Луки и Орлова, да мягкое свечение наших браслетов. Мой браслет горел белым с тонкой золотистой искрой на серой линии. У Громова так же. Я почему-то всё время поглядывала на это золото, как на маленькое доказательство, что ночной разговор был не сном.

Мы шли быстро. Громов впереди, но не слишком далеко. Я за ним, потом Павел, Лука и Орлов, замыкающий. Дистанция держалась. Браслет молчал. Сердце - нет. Оно било в рёбра так, будто хотело заранее покинуть тело и вернуться в дом к Барсику.

- Четыре минуты, - сказал Павел шёпотом.

- Не объявляй каждую, - попросила я. - Я и так живу в таймере.

- Понял.

Через несколько десятков метров канал раздвоился. Лука сверился с устройством, нахмурился.

- Левый должен быть закрыт. Правый ведёт к последнему сектору.

- А левый? - спросила я.

- К старому узлу хранения. По схеме его залили бетоном.

Конечно, левый проход был открыт.

Из него тянуло холодом.

Громов остановился.

- Там кто-то есть.

- Мертин? - спросил Орлов.

- Нет.

Я уже знала этот тип паузы. Ненавидела, но знала.

- Отец? - спросила я.

Громов не ответил сразу.

- Пахнет твоей кровью.

У меня всё внутри сжалось.

- Моей?

- Похожей.

- Родовой линией, - сказал Павел Игоревич тихо. - Андрей Светлов.

Лука выругался.

- Это может быть ловушка.

- Конечно, - сказала я. - У нас тут всё ловушка. Вопрос только, какая из них обязательная.

- Правый проход по схеме ведёт к двери, - сказал Лука. - Левый - не должен вести никуда.

- Значит, Мертин хочет, чтобы мы пошли налево, - сказал Орлов.

- Или отец хочет, чтобы мы свернули туда, куда Мертин не ждёт, - сказала я.

Громов повернулся ко мне.