Память впереди продолжалась.

Отец отступил на шаг.

- Ты не получишь полный ключ.

- Я уже получил первую часть.

- Без крови она бесполезна.

- Кровь найдётся.

У меня внутри всё похолодело.

Силуэт повернул голову. Не к отцу. Ко мне.

Нет. Этого не могло быть. Это была память. Старый отпечаток. Но силуэт повернулся именно туда, где стояла я, и в тёмном провале лица на секунду мелькнули глаза. Не человеческие. Не звериные. Пустые, серебристые.

- Лиса выросла, - сказал он.

Я отшатнулась.

Громов схватил меня за руку и дёрнул к себе.

- Не отвечай.

- Он видит меня.

- Это не он. Это дверь.

Силуэт улыбнулся. Я не видела рта, но почувствовала улыбку кожей.

- Открой, Лиса. Твой отец ждёт.

Впереди отец резко повернулся. И вот теперь он увидел меня. Не должен был. Но увидел. Его лицо изменилось. Страх. Узнавание. Боль.

- Не открывай! - крикнул он.

Коридор взорвался светом.

Не настоящим, наверное. Но я закричала, потому что в голове будто разом открыли сотню дверей. Запах старой квартиры. Руки отца, поднимающие меня на велосипед. Мамин голос. Папин бумажник. Рисунок с рыжей кошкой. Ночь. Дверь. Разговор на кухне, который я тогда не должна была слышать. «Если они придут за мной, не верь никому с моим ключом». Мама плачет. Отец говорит: «Лиса забудет. Так надо». Я маленькая стою за дверью и держу в руках игрушечного кота. Потом свет. Потом пустота.

Я падала.

Громов поймал меня. На этот раз не осторожно, а крепко, почти болезненно, потому что иначе я бы ударилась о камень. Его руки закрыли меня от коридора. Через связь хлынула его злость - горячая, чёрная, звериная. Где-то рядом Орлов кричал. Лука ругался. Фонарь упал, свет завертелся по стенам.

- Лиза! - Громов держал моё лицо ладонями. - Смотри на меня.

Я не могла. Перед глазами всё ещё был отец. Маленькая я. Фраза «Лиса забудет». Он знал. Он сам что-то сделал с моей памятью. Не просто спрятал в ней. Закрыл. Забрал. Ради защиты? Ради ключа? Ради своей войны? Неважно. В этот момент было неважно.

- Он забрал, - прошептала я.

- Что?

- Он забрал у меня память.

Громов замер.

- Ты уверена?

- Я вспомнила. Я слышала. Он сказал, что я забуду. Так надо.

Силуэт в коридоре снова заговорил, теперь уже ближе:

- Второй замок открыт.

Стены дрогнули.

Громов поднял голову. И я впервые услышала его рычание по-настоящему.

Не громкое. Не театральное. Низкое, такое глубокое, что кирпичи, кажется, ответили ему вибрацией. Лука отступил на шаг. Орлов вскинул оружие, но не на Громова - вперёд, в темноту.

- Назад, - сказал Громов.

- Роман, - начал Орлов.

- Все назад.

- А ты?

Громов поднялся, всё ещё удерживая меня одной рукой за плечо, чтобы я не рухнула.

- Я закрою дверь.

Я почувствовала, как связь вспыхнула. Жарко. Опасно. В его голосе уже было что-то другое. Не человек полностью. Не зверь полностью. Третье. То, что стояло между, натянутое до предела. Серебро в ране, запреты Савельева, предупреждение отца, третий замок - всё столкнулось в одном узком коридоре.

Я схватила его за руку.

- Нет.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Глаза были серые, но в глубине уже ходила темнота.

- Отпусти.

- Нет.

- Лиза.

- Не позволяй Грому выбирать вместо тебя, - сказала я. - Он написал. Помните?

Громов застыл.

Силуэт в коридоре засмеялся.

- Послушная девочка. Хороший ключ.

И вот тут меня накрыла такая злость, что страх отступил.

Не на отца. Не на Громова. На эту тварь в памяти, в двери, в чужом голосе, которая назвала меня ключом. Опять. Ключевой носитель. Первый замок. Дверь. Гарант. Объект чужих планов. Хватит.

Я вытащила мешочек Марты, шагнула вперёд, насколько позволила рука Громова, и швырнула соль с травами прямо в серебристые глаза силуэта.

- Я не ключ, - сказала я. - Я человек с очень плохим утром.

Силуэт взвыл.

Коридор вспыхнул зелёным и белым. Не знаю, что Марта положила в этот мешочек, но если мы выживем, я попрошу килограмм. Образ отца исчез. Силуэт распался на дым. На стене перед нами проявился знак: три круга, наложенные друг на друга, и волчья голова внутри. Потом под знаком проступила новая строка. Не на бумаге. Прямо на камне.

Второй замок открыт. Память возвращена. Третий замок ждёт зверя.

Громов всё ещё держал меня. Его пальцы были горячими, почти обжигающими.

- Теперь можно назад? - спросила я дрожащим голосом.

Он смотрел на надпись.

- Да.

- Отлично. Потому что я сейчас очень героически потеряю сознание.

- Не надо.

- Это не заявка. Это прогноз.

Он подхватил меня раньше, чем ноги окончательно перестали держать. На этот раз я даже не стала возмущаться. Во-первых, не было сил. Во-вторых, технически я сама предупреждала. В-третьих, если уж тебя несёт на руках альфа по подземному ходу после открытия второго замка памяти, спорить о независимости можно потом. Желательно сидя. С кофе. И с юридическим актом о том, что героическое падение не является согласием на дальнейшее таскание.

Последнее, что я увидела перед тем, как мир всё-таки потемнел, было лицо Громова совсем близко. Злое. Испуганное. Да, именно испуганное, как бы ему это ни не понравилось. И в этой злости и страхе было нечто такое, от чего слова отца вдруг стали звучать ещё страшнее.

Не позволяй Грому выбирать вместо тебя.

Потому что Гром уже выбирал.

Каждой мышцей. Каждым взглядом. Каждым шагом назад по коридору, где он удерживал себя от зверя только потому, что я сказала «нет».

А третий замок, как выяснилось, терпеливо ждал именно этого.

Глава 7. Память возвращена

Сознание возвращалось ко мне не как в кино, где героиня красиво открывает глаза, видит над собой встревоженное лицо опасного мужчины и сразу произносит что-нибудь хриплое, но остроумное. Нет. Моё сознание возвращалось как старая база Бюро после аварийного отключения: сначала где-то внутри неприятно щёлкнуло, потом загрузился ужас, потом боль, потом запах, потом мысль, что если я ещё раз услышу слова «замок», «кровь», «память» или «зверь», то начну кусаться не хуже Барсика. Я лежала на чём-то мягком. Под щекой была подушка. Над головой - тёмный деревянный потолок. В комнате пахло травами, лекарствами, дымом от камина и кофе. Значит, я была не в подземном ходе. Уже хорошо. Не в изоляторе. Ещё лучше. Не у себя дома. Плохо, но к этому пункту организм уже начинал привыкать, что само по себе было тревожным симптомом.

Я не открывала глаза ещё несколько секунд, потому что стоило сделать вид, что я не проснулась, как можно было чуть-чуть отложить разговоры. В мире, где твой отец оставил сообщение в книге, потом выяснилось, что он сам когда-то закрыл часть твоей памяти, а в подземном ходе нечто с серебряными глазами назвало тебя хорошим ключом, умение притворяться спящей становится почти стратегическим навыком. Но браслет на запястье меня выдал. Он коротко потеплел и мягко мигнул под рукавом, как маленький предатель с хорошей служебной характеристикой.

- Проснулась, - сказал Громов.

Я открыла один глаз.

Он сидел в кресле у моей кровати. Не у окна, не у двери, не в углу, как ночью, а именно рядом с кроватью. Слишком рядом для человека, который по моим правилам должен был стучать, спрашивать разрешения и вообще держаться на безопасном расстоянии от моей личной территории. Правда, после того как я героически потеряла сознание в подземном ходу, границы личной территории, видимо, временно перешли в режим чрезвычайного положения. На нём была всё та же тёмная одежда, только волосы стали ещё более растрёпанными, лицо - жёстче, а под глазами появились тени. Плечо, к счастью, было перевязано заново; повязка виднелась под воротом футболки. Он выглядел так, будто за последние сутки не спал, был ранен серебром, вытащил женщину из чужой памяти, а теперь сидит и ждёт, когда эта женщина проснётся, чтобы, вероятно, снова начать спорить. То есть выглядел в полном соответствии с фактами.