- Не проснулась, - сказала я. Голос был тихий и сиплый. - Это запись. Оставьте сообщение после сигнала.

На его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. Едва заметное. Наглое. Такое, которое он, конечно, тут же спрятал.

- Сигнал был, когда ты начала шевелить пальцами.

- Ненавижу вашу наблюдательность.

- Седьмой раз?

- Шестой был про вас целиком. Это отдельная категория.

- Принято.

Я попыталась сесть. Мир тут же качнулся, и потолок решил на секунду стать полом. Громов подался вперёд, но остановился, не коснувшись меня. И вот это было хуже, чем если бы коснулся. Потому что я увидела движение, увидела, как он сдержался, вспомнил мои правила, мой страх, мои границы, и опять стало невозможно просто злиться. Очень неудобно. Совершенно непрофессионально с его стороны.

- Медленно, - сказал он.

- Не командуйте.

- Это совет.

- Ваши советы звучат как приказы.

- Ты уже говорила.

- Буду повторять, пока не научитесь.

Я всё-таки села, опираясь на подушки. Голова гудела, но уже не так страшно. Тело было слабым, как после высокой температуры. Во рту - горечь. Наверное, Савельев снова влил в меня свои капли, пока я была без сознания. Надо будет потом устроить ему заочный суд, но, с другой стороны, я не проснулась в подземном коридоре с серебряной тварью перед лицом, так что защита врача будет иметь сильные аргументы.

- Сколько я была без сознания?

- Час двадцать.

- Всего?

- Тебе мало?

- По ощущениям я могла проспать до следующей реформы Бюро.

- Не повезло.

- Мне вообще с утра как-то не везёт. Уже второй день.

Он взял со стола стакан воды и протянул мне. Я посмотрела на стакан, потом на него.

- Это вода?

- Да.

- Без трав, земли, смерти и медицинского унижения?

- Просто вода.

- После всего, что было, верить опасному альфе на слово по поводу содержимого стакана - сомнительное решение.

- Могу позвать Савельева. Он подтвердит и даст что-нибудь хуже.

Я взяла стакан.

- Шантаж.

- Работает.

Вода оказалась действительно водой. Обычной, прохладной, без вкуса подземного ужаса. Я пила маленькими глотками, чувствуя, как горло постепенно перестаёт быть наждачной бумагой. Барсика в комнате не было. Это насторожило.

- Где кот?

- На кухне. Марта его кормит.

- Он предатель.

- Он стратег.

- Он бросил меня в час беды ради еды.

- Значит, точно стратег.

Я опустила стакан на колени и попыталась собрать последние события в линию. Получалось плохо. В голове всё было кусками: подземный коридор, фигура отца, силуэт с серебряными глазами, фраза «Лиса выросла», крик «не открывай», вспышка памяти, детский рисунок, мама на кухне, отцовский голос: «Лиса забудет. Так надо». Потом соль Марты, мой крик - «я не ключ», надпись на камне: «Второй замок открыт. Память возвращена. Третий замок ждёт зверя». Потом руки Громова. Его лицо. И темнота.

Я посмотрела на него.

- Вы видели надпись?

- Да.

- Все видели?

- Да.

- Значит, я не сошла с ума.

- Не больше остальных.

- Очень утешительно.

- Как умею.

- Плохо.

- Знаю.

Он замолчал. Я тоже. В комнате было тихо, но не пусто. За дверью слышались приглушённые шаги, голоса где-то дальше по коридору, звяк посуды с кухни. Дом жил. После ночи это было странно. Он уже не казался только логовом, ловушкой или складом старых тайн. В нём двигались люди, пахло едой, кот кого-то терроризировал, врач, наверное, ругался, Павел Игоревич оформлял очередной акт с выражением мученика документооборота. Жизнь, будь она неладна, продолжалась даже в старом доме стаи.

- Что значит «память возвращена»? - спросила я.

Громов откинулся в кресле.

- Часть памяти уже вернулась.

- Про разговор родителей?

- Да.

- Но я не всё вспомнила.

- Значит, замок открыт не полностью. Или открыл доступ, а не всё содержимое сразу.

- Звучит так, будто у меня в голове архив с частичным доступом.

- Возможно.

Я подняла палец.

- Слово.

Он коротко выдохнул.

- Вероятно.

- Это не лучше.

- С высокой степенью неопределённости.

- Издеваетесь?

- Немного.

Я почему-то улыбнулась. Слабо, устало, но всё-таки. Он заметил. Конечно, заметил. И снова в его лице мелькнуло то самое почти-облегчение, от которого мне становилось неловко, потому что оно было слишком настоящим.

- Почему отец забрал у меня память? - спросила я уже тише.

Громов перестал улыбаться.

- Чтобы защитить.

- Или чтобы спрятать.

- И то и другое.

- Вы не знаете.

- Не знаю.

- Но думаете.

- Думаю, Андрей понимал, что за ним придут. Если ты слышала разговор, ты могла стать опасной для тех, кто его преследовал. Маленький ребёнок может случайно сказать слишком много.

- И проще стереть ребёнку память?

- Не стереть. Закрыть.

- Как благородно звучит.

- Я не оправдываю.

- А что делаете?

Он посмотрел на свои руки. Большие, тяжёлые, с короткими шрамами на костяшках. Руки, которые вчера держали нож, отбивали серебряные иглы, вытаскивали меня из коридора. И, наверное, ломали кости, двери, жизни. Странно, как быстро руки становятся отдельной биографией человека.

- Пытаюсь не судить человека, не зная, какой выбор у него был, - сказал Громов.

- А если выбор был плохой и хуже?

- Тогда он выбрал плохой.

- И я должна быть благодарна?

- Нет.

- Хорошо.

Я закрыла глаза. Внутри поднималась злость - уже не резкая, а тяжёлая. Детская. Очень старая. Я столько лет злилась на отца за исчезновение, за молчание, за то, что он просто однажды перестал быть частью нашей жизни. Эта злость успела стать привычной, почти удобной. Как старая боль в колене: она мешает, но ты знаешь, как с ней ходить. Теперь же оказалось, что под ней лежит другая злость. Он не просто исчез. Он трогал мою память. Решил, что так надо. Закрыл часть меня от меня самой. Может, спас. Может, действительно иначе было нельзя. Но маленькая Лиза, стоявшая за кухонной дверью с игрушечным котом, не соглашалась. Она хотела, чтобы отец повернулся, увидел её, объяснил, обнял, сказал правду. А он сказал: «Лиса забудет». И сделал так, чтобы она забыла.

- Я не хочу его понимать, - сказала я.

- Тогда не надо.

- Все обычно говорят наоборот. Мол, пойми, прости, он хотел как лучше.

- Я не все.

- Да, вы хуже.

- Знаю.

- Но сейчас - лучше.

Он поднял глаза. Я отвернулась. Хватит с него. И так слишком много честности до завтрака. Или после? Я не понимала, какое сейчас время. В доме утро будто растянулось, пока я валялась без сознания.

Дверь открылась после короткого стука, и в комнату вошёл Савельев. Он окинул нас взглядом, как врач, который уже устал удивляться и теперь просто фиксирует ущерб.

- Жива. Отлично. Сидит. Уже хуже. Спорит?

- Да, - сказал Громов.

- Значит, почти норма.

- Спасибо за медицинскую оценку, - сказала я.

Савельев подошёл, проверил браслет, пульс, зрачки, задал несколько вопросов: тошнит ли, кружится ли голова, помню ли, как меня зовут, где нахожусь, сколько пальцев он показывает. Я ответила, что нахожусь в доме стаи после открытия второго замка памяти, и это, по-моему, важнее количества пальцев. Он сказал, что когнитивные функции сохранены, но чувство юмора требует лечения. Потом повернулся к Громову.

- А ты почему всё ещё здесь?

- Она проснулась.

- И что? Теперь ты медицинское оборудование?

- Связанный объект, - сказала я. - У нас есть акт.

Савельев посмотрел на меня с уважением.

- Начинаете пользоваться системой против системы. Выздоравливаете.

Громов не оценил.

- Ей можно вставать? - спросил он.

- Ей можно лежать, есть, пить, ругаться умеренно и не ходить в подземные коридоры минимум до вечера.

- До вечера? - возмутилась я.

- Да. Я щедр. Мог сказать «до конца недели».