- А мне нужно понять, что открыл второй замок.

- Вам нужно не развалиться раньше третьего.

- У вас, врачей, всё всегда про тело.

- Потому что без тела ваша героическая память будет некому принадлежать.

Я открыла рот. Закрыла. Ладно. Один-ноль в пользу медицины.

Савельев проверил повязку Громова прямо в моей комнате, потому что, по его словам, «если вы двое всё равно сидите в одном месте, я не буду бегать по дому как санитарный курьер». Рана выглядела лучше, но Громов всё равно напрягался, когда врач касался края повязки. Я старалась не смотреть. Получалось плохо. Браслет снова реагировал лёгким теплом, как будто связь отслеживала его боль и пыталась передать мне отчёт. Ненужный сервис. Надо будет подать жалобу разработчику древних контуров.

- Серебро почти вышло, - сказал Савельев. - Но зверя не трогать.

- Я понял.

- Ты услышал. Это не то же самое.

- Понял, - повторил Громов.

- Посмотрим. Елизавета Андреевна, если он начнёт делать вид, что ему можно всё, зовите Марту. Или меня. Лучше Марту. Её он боится больше.

- Я не боюсь Марту, - сказал Громов.

- Конечно. Все так говорят.

Савельев ушёл, оставив после себя запах лекарств и ощущение, что кто-то в этом доме всё-таки способен говорить с Громовым как с упрямым пациентом, а не легендой криминального мира.

Через несколько минут Марта принесла завтрак прямо в комнату. Точнее, не завтрак, а поднос, способный накормить двух взрослых людей, одного раненого альфу, одного нервного гаранта и, возможно, небольшое подразделение Бюро. Каша без молока, яйца, хлеб, чёрный кофе, травяной чай, миска для Барсика, который, почуяв еду, материализовался в дверях с видом законного наследника.

- Ешь, - сказала Марта мне. Потом Громову: - Ты тоже.

- Я уже ел, - сказал он.

- Ел - это когда я видела. Остальное слухи.

Он взял тарелку без спора. Я уставилась на него.

- Невероятно.

- Что? - спросил он.

- Вас можно заставить есть.

- Марту - нельзя не послушать.

- Надо взять мастер-класс.

Марта поставила передо мной кофе.

- Не надо. Ты и так быстро учишься командовать.

- Я не командую. Я отвоёвываю минимальный контроль над жизнью.

- Это одно и то же, если делать громко.

- Меня все сегодня критикуют за громкость. Может, это не недостаток, а мой родовой дар.

- Может, - сказала Марта и посмотрела на Громова. - Громкие часто выживают там, где тихих уже похоронили.

Я не знала, что на это ответить, поэтому занялась кашей. Она была горячей, простой, без всяких древних смыслов, и это делало её почти священной. Громов ел медленно, левой рукой, чтобы меньше двигать правым плечом. Я заметила и решила не комментировать. Потом заметила, что он заметил, что я заметила. Мы оба промолчали. В такие моменты я начинала подозревать, что связь иногда заменяет целый диалог, и мне это очень не нравилось. Диалоги хотя бы можно испортить сарказмом. С молчаливым пониманием сложнее.

После завтрака Марта забрала посуду, но перед уходом задержалась у двери.

- Внизу Лука нашёл след от второго человека.

Громов сразу поднял голову.

- Где?

- У южного хода. Старый отпечаток. Не физический. Контурный. Похож на того, кто говорил в памяти.

- Серебряные глаза? - спросила я.

Марта посмотрела на меня.

- Ты видела?

- Да.

- Тогда слушай внимательно. Если снова увидишь его во сне, памяти, отражении, в окне, где угодно - не отвечай на вопросы. Вообще. Не называй своё имя, не подтверждай, что видишь, не спорь, не угрожай. Тварям такого типа всё равно, врёшь ты или говоришь правду. Им важен ответ. Любой ответ - это щель.

Я почувствовала, как кофе в желудке стал холодным.

- А если он говорит голосом отца?

- Особенно тогда.

- А если он показывает правду?

- Правда - лучший крючок.

Громов поставил чашку.

- Кто это может быть?

Марта помолчала.

- Я знаю только одно имя из старых разговоров. Не уверена, что настоящее. Его называли Архивариусом.

- Архивариус, - повторила я. - Конечно. Потому что у любого приличного кошмара должно быть имя, будто он заведует библиотекой смерти.

- Он не оборотень, - сказала Марта. - Не человек в обычном смысле. По слухам, работал с Бюро ещё до реформ, собирал контуры, ключи, родовые линии. Его интересовали не стаи, а связи. Кто с кем связан, кто кому принадлежит, чья кровь что открывает.

- Звучит как худшая версия отдела кадров.

- Он исчез лет двенадцать назад. Потом начали появляться ложные пары.

Громов был неподвижен.

- Почему мне не говорили?

- Говорили старшим. Ты тогда был молодым, злым и считал, что все проблемы решаются прямым ударом.

- Не все.

- Но многие, - сказала Марта. - Поэтому с тобой делились тем, что можно было ударить.

Я посмотрела на Громова. Он не спорил. Значит, попадание было точным.

- Отец знал про Архивариуса? - спросила я.

- Думаю, да. Андрей искал не просто лабораторию. Он искал того, кто связывал её с Бюро.

- А вы? Вы знали?

- Куски. Никто не видел всей картины. Поэтому все и проиграли.

Марта ушла, оставив после себя тишину. Очень неприятную тишину. Архивариус. Серебряные глаза. Ключ отца. Ложные пары. Свидетель крови. Чем дальше мы шли, тем меньше это походило на случайную подставу одного альфы и тем больше - на механизм, который работал годами, через людей, стаи, документы, память. А я оказалась не героиней, не избранной и даже не нормальной жертвой, а частью старой схемы, которую кто-то заранее предусмотрел.

- Мне нужно позвонить маме, - сказала я вдруг.

Громов посмотрел на меня.

- Сейчас?

- Да.

- Почему?

- Потому что если отец закрыл мне память, мама могла знать. Или не знать. Или знать часть. Или тоже забыть. Или… - Я замолчала, потому что вариантов было слишком много, и каждый хуже предыдущего. - Я должна спросить.

- Это опасно.

- Всё опасно.

- Разговор могут отследить.

- Через Бюро?

- Через твой телефон, через её телефон, через старые ключи, если она была связана с твоим отцом.

- Значит, нельзя?

Он молчал. Я уже знала это молчание. Не «нет», а «я ищу способ, чтобы не сказать нет».

- Не выбирайте вместо меня, - напомнила я.

Он медленно выдохнул.

- Можно через защищённый канал Инессы. Без подробностей. Только понять, помнит ли она ту ночь.

- И если не помнит?

- Тогда либо не знала, либо память тоже закрыта.

- А если помнит?

- Тогда задашь следующий вопрос.

- Какой?

Громов посмотрел на книгу.

- Кто приходил с ключом Андрея после его исчезновения.

Меня передёрнуло.

- Вы думаете, кто-то мог приходить к маме?

- Если ключ больше не у него, его могли использовать не только вчера.

- То есть все эти годы…

- Не знаю.

- Но думаете.

- Да.

Я встала. Голова слегка закружилась, но я удержалась. Громов тоже встал, и я сразу ткнула в него пальцем.

- Сидите.

- Ты встала.

- Я не ранена серебром.

- Ты час назад потеряла сознание.

- Это другое.

- Конечно.

- Не спорьте. Позовите Орлова или дайте мне связь. И не делайте лицо.

- Какое?

- Такое, будто сейчас решите, что разговор с мамой слишком опасен, и спрячете меня в подвал.

- Подвал не безопасен.

- Вот видите, вы уже думали!

- Я думаю обо всём.

- Это не оправдание.

Он вышел в коридор, оставив дверь открытой. Через несколько минут пришёл Орлов с защищённым устройством. Павел Игоревич, конечно, тоже увязался, потому что любой разговор, связанный с делом, для него был как запах крови для акулы, только бюрократической. Я категорически отказалась говорить с мамой при полном собрании дома стаи. В итоге в комнате остался только Орлов у двери, Громов у окна и я с устройством в руках. Громов хотел выйти, но браслет сразу мигнул жёлтым. Он остановился. Я сказала, что он может отвернуться и сделать вид, что его не существует. Он ответил, что это будет трудно. Я сказала, что пусть тренируется.