Громов медленно повернулся.

- Виктор получит отчёт?

- Если сектор связей ещё подключён к старым шлюзам, да. Не полный, но сигнал о вмешательстве точно.

- Значит, он узнает, что третий замок открыт, - сказала я.

- Или уже знает, - ответил Орлов.

Марта поставила на стол чайник так, что чашки звякнули.

- Тогда времени мало.

Савельев раздражённо выдохнул.

- Вы все понимаете, что «времени мало» не отменяет того факта, что у нас один после серебра, вторая после архивной фиксации и удара кулаком, третий после контурного удара в грудь, четвёртый после нервного подвига в области юриспруденции, а Лука просто идиот?

- Почему я просто идиот? - возмутился Лука.

- Потому что пока у тебя нет диагноза, а ведёшь себя так же.

- Справедливо, - сказала Марта.

- Я требую отдельной медицинской категории, - сказал Лука.

- Будет называться «сам полез», - отрезал Савельев.

И всё же Павел Игоревич был прав. Как бы ни хотелось всем упасть, замолчать, напиться чая или настойки, заснуть, умереть и воскреснуть только после нормального отпуска, архивное чудо надо было закреплять. Поэтому мы снова собрались за столом в гостиной, как самая странная рабочая группа в истории Бюро. Громов - в кресле у камина, с новой повязкой и лицом человека, который держится на силе воли и злости. Я - рядом, потому что дистанция, браслет, связь, и потому что, если честно, отходить дальше мне самой не хотелось. Орлов - напротив, с планшетом связи и рукой, иногда прижимаемой к груди. Лука - сбоку, с инструментами, чтобы считывать данные с нашей пары браслетов, потому что после третьего замка они начали записывать не только дистанцию, но и какой-то новый контурный резонанс. Павел Игоревич - в центре, с видом жреца бюрократии перед великим таинством. Марта - с чаем. Савельев - с ненавистью к нам всем и медицинским чемоданчиком. Барсик - под столом, потому что именно там, по его мнению, находился центр власти.

- Итак, - сказал Павел Игоревич. - Нужно записать последовательность событий.

- Дверь открылась зверем Громова, - начал Орлов.

- При участии гаранта, - уточнил Павел Игоревич.

- При участии меня, - сказала я. - Не люблю слово «гарант», когда оно звучит как мебель.

- При участии Елизаветы Андреевны Светловой, - поправился он. - Далее в секторе связей обнаружен Станислав Мертин, ранее проходивший по старым делам как Архивариус. Он инициировал чёрную фиксацию Елизаветы Андреевны…

- Он попытался записать меня как архивную единицу, - сказала я.

- Да.

- Давайте так и писать. Без красивостей.

- Это не красивость, это термин.

- Термины иногда прячут мерзость.

Павел Игоревич посмотрел на меня и медленно кивнул.

- Хорошо. «Произведена попытка незаконной архивной записи живого свидетеля крови». Так точнее.

- Уже лучше.

Громов, который до этого молчал, вдруг сказал:

- Напиши: с применением старых контуров Мертина и без согласия.

Павел Игоревич кивнул.

- Конечно.

- Потом Кирилл, - сказал Лука тише.

Молчание стало плотнее.

Павел Игоревич осторожно посмотрел на Громова.

- Роман Владимирович, я должен указать личность следа. Полностью.

Громов смотрел на огонь.

- Пиши.

- «Объект хранения К-17 идентифицирован как изъятый звериный след Кирилла Владимировича Громова…»

- Не объект, - сказал Громов.

Павел Игоревич остановился.

- Как правильно?

Громов молчал. Я вдруг поняла, что он не знает. Как назвать то, что осталось от брата в архиве? Не человек. Не зверь. Не труп. Не призрак. Не объект. У языка просто не было нормального слова, потому что нормальный мир не должен нуждаться в таких словах.

- Украденный след, - сказала я.

Громов посмотрел на меня.

- Так и пиши, - сказал он.

Павел Игоревич написал.

- «Украденный след Кирилла Владимировича Громова, удерживаемый в секторе связей без правового основания, родового согласия и возможности восстановления носителя». Далее Роман Владимирович заявил родовое право на прекращение хранения. Елизавета Андреевна подтвердила статус незаконного удержания как свидетель крови. На основании этого архивный контур произвёл пересмотр статуса…

- Не произвёл, - сказал Лука. - Его заставили.

- «Был принуждён к пересмотру статуса»? - уточнил Павел Игоревич.

- Звучит прекрасно, - сказала я. - Почти как месть канцелярией.

- И в результате украденный след был освобождён, - закончил он.

Громов закрыл глаза.

- Не освобождён.

Мы все замолчали.

- Отпущен, - сказал он.

Павел Игоревич изменил формулировку.

Я смотрела на Громова и впервые за весь вечер позволила себе не отводить взгляд. Он не плакал, конечно. Такие, как он, наверное, плачут где-то внутри, в месте, куда обычные слёзы просто не доходят. Но на его лице было то, что не спрячешь даже за бородой, каменной осанкой и альфийским упрямством: усталость человека, который не смог спасти брата при жизни, но хотя бы не оставил его в чужом стекле после смерти. И, может быть, это не искупление. Может, искупления вообще не существует, а есть только маленькие поздние действия, которые не отменяют боли, но не дают ей окончательно стать архивной записью.

- Он сказал «Гром», - произнесла я тихо.

Громов открыл глаза.

- Да.

- Это хорошо?

Он долго молчал.

- Это он.

Больше ничего не сказал. И больше ничего не было нужно.

Когда отчёт был составлен, Павел Игоревич отправил его Инессе Марковне по закрытому каналу вместе с записями браслетов, данными Луки, показателями попытки чёрной фиксации и юридическим заявлением о незаконном хранении следа. Инесса ответила не сразу. Эти несколько минут стали отдельным видом пытки. Мы сидели в гостиной, слушали потрескивание огня, дыхание дома, далёкие шаги охраны и тихое урчание Барсика, который устроился у моих ног, положив голову на мой ботинок. Видимо, он решил, что после архива я достаточно пострадала, чтобы заслужить временную кошачью поддержку. Или просто ботинок был тёплым.

Ответ пришёл короткий, в стиле Инессы Марковны:

Получено. Не расходиться. Не контактировать с внешними каналами. Виктор Сергеевич запросил доступ к вашему местоположению. Отказала. Он поднял служебный спор. Готовьтесь к давлению. Мертин может попытаться закрыть сектор и уничтожить следы. До утра решаем вопрос о повторном входе.

- Повторном входе? - сказал Савельев голосом человека, у которого сейчас лопнет последняя медицинская жилка. - До утра? Вы издеваетесь?

Орлов мрачно посмотрел на сообщение.

- Если Мертин начнёт чистить архив, доказательства исчезнут.

- Мы только что оттуда сбежали, - сказал Лука. - И, если кто забыл, сектор связей орал так, будто ему наступили на все больные места сразу.

- Мы не можем вернуться прямо сейчас, - сказал Павел Игоревич. - Юридически у нас есть основание на первый пересмотр, но нет доступа к последнему сектору. Нужно оформить…

- Павел, - сказала я.

Он поднял глаза.

- Да?

- Не говорите сейчас «оформить» слишком радостно.

- Понял.

Громов смотрел на сообщение Инессы. Я видела, как в нём снова собирается то самое: действие, цель, путь, опасность, решение. Он уже хотел обратно. Конечно хотел. Там Мертин. Там отец. Там последний сектор. Там реестр настоящих связей. Там ответы. А Громов был из людей, которые, почувствовав кровь на следе, не ждут утра. Но теперь он не был один. И не мог просто подняться, взять нож, зверя и своё страшное молчание и уйти.

Я положила ладонь на стол. Больная рука сразу напомнила о себе. Громов посмотрел на повязку.

- Не сейчас, - сказала я.

Он поднял глаза.

- Я ничего не сказал.

- Но подумали.

- Да.

- Вот. Не сейчас.

- Мертин уничтожит следы.

- Возможно.

- Слово.

- Вероятно, - поправилась я, и он почти усмехнулся, хотя глаза остались тяжёлыми. - Но если мы сейчас полезем обратно, он будет ждать. Вы ранены. Орлов получил удар. Я после фиксации. Павел Игоревич после юридического чуда, а это, судя по нему, тоже травма. Лука… просто идиот, по классификации Савельева. Нам нужен план, а не ваша красивая смерть на фоне архивных полок.