Мертин ударил.

Не по Громову. По мне.

Серебряный взгляд вспыхнул, и передо мной вдруг оказался отец. Настоящий. Не силуэт. Не дым. Он стоял между полками, в том самом тёмном пальто, с усталым лицом и детским рисунком в руке.

- Лиса, - сказал он. - Открой дверь. Быстро.

Всё внутри меня рванулось к нему.

Отец. Не запись. Не тень. Голос, глаза, руки. Как в той ночи. Как в памяти. Как в детстве, когда он приходил домой, и мир становился правильнее.

- Лиза! - крикнул Громов.

Я закрыла глаза.

Мешочек Марты был в кармане. Я сжала его так сильно, что соль, кажется, впилась сквозь ткань.

- Ты не мой отец, - сказала я.

- Я спрятал тебя, чтобы ты жила.

- Он тоже так сказал бы.

- Я носил твой рисунок.

- Он тоже.

- Лиса…

- Не называй меня так.

Открыла глаза и бросила соль.

Образ отца рассыпался, но не исчез полностью. На секунду за ним проступил Мертин. Он был ближе, чем раньше. Слишком близко. Серебряные глаза смотрели прямо в меня.

- Упрямая девочка, - сказал он.

- Не девочка.

И ударила его.

Не ножом. Не магией. Не солью. Просто кулаком, как умела. То есть плохо, больно для собственной руки и, скорее всего, технически неправильно. Но попала в подбородок. Мертин отшатнулся на шаг, больше от неожиданности, чем от силы. В коридоре повисла такая тишина, будто даже архив не поверил.

Лука первым сказал:

- Охренеть.

Павел Игоревич прошептал:

- Это нельзя в акт.

Орлов выстрелил в тот же момент. На этот раз не в пол. Заряд попал Мертину в плечо. Он дёрнулся, и контроль над нитями ослаб.

- Роман! - крикнула я.

Громов рванул серебряные нити.

Но теперь не один.

Я почувствовала через связь его зверя, его боль, его брата, архив, чужой закон, Павла Игоревича, который почти плакал над планшетом, Луку, удерживающего узел, Орлова, закрывающего нас от новых нитей. И где-то в центре - нечто маленькое, настоящее, почти человеческое: Кирилл, мальчик? мужчина? брат? тот, кто уже не мог вернуться, но мог перестать быть чужим инструментом.

Серебро лопнуло.

Тень Кирилла выгнулась, закричала, но крик стал не болью, а выдохом. Тёмный дым осыпался. Мутные огни глаз погасли. На секунду перед Громовым возник молодой мужчина с похожими глазами и дерзкой улыбкой. Не зверь. Не запись. Просто образ, последний остаток того, каким он, может быть, был.

- Гром, - сказал он.

Громов застыл.

- Прости, - выдохнул он.

Кирилл покачал головой.

И исчез.

Не взорвался. Не рассыпался страшно. Просто ушёл, как уходит дыхание с холодного стекла, когда его больше не держат.

Архив взвыл.

Не Мертин. Сам архив. Полки закачались, стеклянные капсулы начали трескаться, контурные нити рвались одна за другой. Павел Игоревич закричал, что пересмотр статуса запустил цепную реакцию. Орлов кричал, что нужно уходить. Лука кричал, что дверь заблокирована. Я, кажется, тоже кричала, но уже не помню что.

Громов стоял на коленях там, где только что исчез его брат.

Я бросилась к нему.

- Роман!

Он не двигался.

- Роман, вставайте!

Ничего.

Я схватила его за лицо обеими руками, так же, как он ночью держал меня, когда я проснулась от сна.

- Смотрите на меня.

Глаза у него были тёмные. Слишком. Зверь ушёл глубоко или, наоборот, был слишком близко. Я не понимала.

- Роман, вы обещали не умирать как стремление. Помните?

Тишина.

- Вы не можете сейчас провалиться в героическое страдание. У нас дверь закрыта, архив орёт, Павел Игоревич почти совершил юридическое чудо, а я ударила главного злодея кулаком. Это слишком важный день для вашего молчания.

Он моргнул.

Один раз.

Потом второй.

- Ты ударила Мертина, - сказал он хрипло.

- Да.

- Кулаком.

- Чем было.

Он медленно выдохнул. И вдруг коротко, глухо рассмеялся. Почти без звука. Больно, сломано, но живо.

- Шумная.

- Живая.

- Да.

Он поднялся. Я помогла, хотя помогать такому человеку было примерно как поддерживать падающую стену: скорее символически. Но он позволил. На секунду опёрся на моё плечо, и в этой тяжести было столько доверия, что я не стала ничего говорить.

Мертин тем временем отступал вглубь архива. Плечо у него дымилось от заряда Орлова, лицо потеряло приятную гладкость. Серебряные глаза стали ярче, злее.

- Вы не понимаете, что сделали, - сказал он.

- Освободили незаконно удерживаемую архивную единицу, - выпалил Павел Игоревич с безумной храбростью человека, который уже перегорел от страха и теперь готов судиться с адом.

- Вы разрушили часть системы!

- Система была преступной!

- Система была вечной!

- Ничего вечного не строят в подвале по старым шлюзам! - крикнула я.

Мертин посмотрел на меня так, будто окончательно решил: вот эту запись надо будет уничтожить.

- Лиса, - сказал он. - Ваш отец тоже думал, что может спорить с архивом. Хотите узнать, где он?

Я замерла.

Громов сразу напрягся.

- Не отвечай, - сказал он.

Мертин улыбнулся сквозь ярость.

- Он не мёртв. Не совсем.

Сердце ударило так сильно, что стало больно.

- Не отвечай, - повторил Громов.

Я молчала. Вцепилась пальцами в его рукав. Не отвечать. Не открывать дверь. Правда - лучший крючок. Мама. Марта. Отец. Не отвечать.

Мертин сделал ещё шаг назад, и за его спиной открылась узкая дверь между полками. Я не видела её раньше.

- Последний сектор, - сказал он. - Там Андрей Светлов. Или то, что архив смог сохранить после того, как он попытался уничтожить реестр. Третий замок открыт, Елизавета. Хотите пройти?

Не отвечать.

Не отвечать.

Не отвечать.

Громов сжал мою руку.

- Лиза.

Я закрыла глаза. Вдохнула. Открыла.

- Я приду, - сказала я.

Громов резко повернулся ко мне.

Мертин улыбнулся.

А я договорила:

- Но не потому, что вы позвали.

Белый свет браслета вспыхнул снова. Мертин не успел ответить. Пол между нами треснул светящейся линией, и из глубины архива ударила волна воздуха. Дверь за нашими спинами открылась. Не полностью - на узкую щель, но достаточно.

- Уходим! - крикнул Орлов.

- А Мертин? - Лука уже тащил Павла Игоревича к выходу.

- Потом! - рявкнул Громов.

Он схватил меня за руку и потянул к двери. На этот раз я не спорила. Архив рушился не физически, а хуже: из полок вырывались голоса, стеклянные капсулы трескались, тени метались между рядами. Освобождение Кирилла нарушило хранение. Возможно, не всего архива. Но достаточно, чтобы это место начало вспоминать собственные преступления.

Мы выбежали в коридор. Дверь сектора связей за нами захлопнулась, но уже не так уверенно. Изнутри доносился гул и серебряный смех Мертина. Не победный. Злой.

Орлов впереди, Лука с Павлом Игоревичем следом, я и Громов позади. Или Громов и я. Я уже не понимала. Мы бежали по старым коридорам, а за нами по стенам шли тени. Не нападали. Просто смотрели. Как свидетели.

На лестнице меня наконец догнала боль в руке. Кулак, которым я ударила Мертина, распухал.

- Чёрт, - выдохнула я.

Громов посмотрел на мою руку.

- Сломала?

- Надеюсь, нет.

- Зачем ударила?

- Он был близко.

- Нож был ближе.

- Я забыла.

Он посмотрел на меня так, будто не знал, что с этим делать.

- Ты забыла нож.

- У меня стресс.

- И ударила Архивариуса кулаком.

- Зато неожиданно.

- Да.

- Эффективно?

Он почти улыбнулся.

- Очень.

Мы выбрались через техническую дверь уже под вой сигнализации. Не той древней, не контурной. Обычной. Бюровской. Противной, режущей уши, почти родной. На улице нас встретил ночной холод, мокрый асфальт и люди Инессы. Всё смешалось: команды, двери машин, Орлов, докладывающий по связи, Павел Игоревич, который повторял «это сработало, это правда сработало», Лука, ругающийся на старом стайном наречии, Громов, который всё ещё держал мою руку, хотя опасность вроде бы осталась внутри.