Громов вдруг заговорил. Тихо.
- Ты взял Кирилла.
Мертин повернулся к нему.
- Не я один.
- Кто ещё?
- О, Роман. Вы правда думаете, что старые чудовища ходят поодиночке? Бюро дало доступ. Стая дала кровь. Лаборатория дала руки. Я дал форму. Все хотели результата. Просто потом все решили, что виноват будет самый удобный зверь.
Громов поднял глаза.
- Я.
- Вы.
Вот оно. Ещё один кусок старого дела. Громова подставили не просто за убийство. Его сделали лицом провала, в котором участвовали Бюро, стая, лаборатория и Мертин. А его брат - не просто погиб. Его зверя использовали как материал. И теперь этот материал стоял перед нами, просил вернуть себя и был замком к последнему реестру отца.
Я посмотрела на Громова. Он был слишком тихим. Слишком неподвижным. Зверь внутри него не рычал теперь. Он слушал.
Это было хуже.
- Роман, - сказала я.
Он не ответил.
- Роман.
Тень Кирилла сделала шаг. Серебряные нити в её груди натянулись, уходя куда-то в дальние полки. Там, за рядами, стояла, видимо, капсула или узел, который держал его. Архив шептал вокруг: Громов Кирилл Владимирович, изъятый след, проба К-17, родственная совместимость, альфийский материал, хранить, хранить, хранить…
- Не слушай архив, - сказала я.
Громов медленно повернул голову ко мне.
- Это мой брат.
- Я знаю.
- Нет. Не знаешь.
- Не знаю. Но знаю, что Мертин хочет, чтобы ты сейчас пошёл на боль, вину и ярость.
- Он просит вернуть.
- Да.
- Я должен.
Я сделала шаг ближе. Браслет белый. Чёрный ободок тонкий, но есть.
- Тогда вернём. Но не так, как хочет Мертин.
- Другого способа нет.
- Это он сказал.
Мертин рассмеялся.
- Девочка, вы очаровательны. Правда. Но иногда дверь - это дверь, нить - это нить, зверь - это зверь. Ваши упрямые человеческие «а давайте иначе» не меняют структуры.
Я посмотрела на Павла Игоревича.
- Павел Игоревич.
Он вздрогнул.
- Да?
- Архив пытается меня записать как свидетельство, верно?
- Да.
- Но не записал.
- Пока нет.
- Потому что Громов вернул меня во внешний контур.
- Да.
- А значит, архив признал связь сильнее своей фиксации?
Павел Игоревич замер. На лице его появилось выражение человека, у которого в голове внезапно открылся не страх, а юридический путь. Священный огонь бюрократа.
- Частично, - сказал он.
- Частично - уже что-то. Если архив держит Кирилла как запись, а не как живого, можно ли через меня, как свидетеля крови, подтвердить, что это не архивная единица, а украденный след? Ну, юридически. Магически. Как угодно.
Павел Игоревич посмотрел на Мертина, потом на тень Кирилла, потом на Громова.
- Теоретически свидетель крови может оспорить статус хранения, если есть живой родовой носитель, признающий изъятие незаконным.
- Громов.
- Да.
Мертин перестал улыбаться.
Вот теперь стало интересно.
- Павел Игоревич, - мягко сказал он. - Вы заходите на территорию, которую не понимаете.
Павел Игоревич сглотнул, но не отступил.
- Возможно. Но старое хранилище Бюро всё равно подчиняется базовым принципам регистрации. Если объект хранения был получен без согласия носителя и без правового основания родовой линии, его статус может быть оспорен.
- Кирилл мёртв, - сказал Мертин.
- Но родовая линия жива, - сказал Павел Игоревич. Голос дрожал, но слова становились увереннее. - Роман Громов как старший живой представитель линии может заявить право на прекращение незаконного хранения следа. Свидетель крови может подтвердить, что след не является добровольно переданным архивным материалом. Тогда разрыв нитей пройдёт не как силовое изъятие, а как отмена записи.
Лука медленно повернул к нему голову.
- То есть можно победить архив бумажкой?
- Не бумажкой, - сказал Павел Игоревич. - Основанием.
Я почти полюбила этого человека.
Мертин смотрел на нас уже без приятной улыбки. В его серебряных глазах появился холод.
- Вы думаете, закон защитит вас здесь?
- Нет, - сказал Павел Игоревич. - Но архив построен Бюро. А Бюро, как бы ни было искажено, строилось на законе. Даже старые контуры должны отвечать на правильно предъявленное основание.
- Прекрасно, - сказала я. - Значит, мы будем бить его его же скучной системой.
Громов смотрел на меня так, будто я предложила сразиться с волком налоговой декларацией.
- Это сработает?
- Не знаю, - ответила я. - Но это лучше, чем ты кидаешься грудью на серебряные нити и становишься частью семейного архива.
- Ты не должна…
- Не начинай.
Он замолчал.
Я подошла к нему ближе. Совсем близко.
- Это твой брат. Твоё решение. Но если ты решишь его освобождать, я буду рядом не как поводок и не как ключ. Как свидетель. Я подтвержу, что его украли. Ты признаешь, что его нужно вернуть не тебе, не архиву, не Мертину, а самому себе. Или отпустить. Я не знаю, как правильно. Но точно не так, как говорит этот серебряный ублюдок.
Лука тихо сказал:
- Вот это мне нравится.
Орлов поднялся рядом, всё ещё держась за грудь.
- Мне тоже.
Павел Игоревич уже открыл на планшете какой-то документ. Руки у него дрожали, но теперь от возбуждения не меньше, чем от страха.
- Мне нужно сформулировать заявление. Роман Владимирович, вы должны произнести подтверждение родового права. Елизавета Андреевна - свидетельское подтверждение. Я закреплю в системе через временный акт. Лука, нужно найти узел нитей. Орлов - прикрыть. Мертин будет мешать.
- Уже мешаю, - сказал Мертин.
Полки архива за его спиной дрогнули. Стеклянные капсулы начали светиться одна за другой. Из них поднимались тени. Не такие сильные, как Кирилл. Мелкие следы. Обрывки. Чужие звери, чужие страхи, чужие голоса. Архив открывал свои ящики не документами, а тем, что когда-то было частью живых.
- Быстро, - сказал Орлов.
Громов повернулся к тени брата.
- Кирилл.
Тень дёрнулась.
Верни.
- Я верну, - сказал Громов. Голос у него дрогнул впервые. Почти незаметно. Но я услышала. - Не в себя. Не в стаю. Тебя. Сколько осталось.
Мертин поднял руку, и несколько чёрных нитей метнулись к нам. Орлов выстрелил, Лука бросил металлический диск, который раскрылся в воздухе сеткой и перехватил часть нитей. Остальные ударили в пол, оставляя на камне дымящиеся линии.
Павел Игоревич кричал:
- Повторяйте за мной! Роман Владимирович Громов, как старший представитель родовой линии…
- Не буду я это повторять, - рявкнул Громов.
- Надо!
- Короче!
- Заявите право!
Громов шагнул к тени брата.
- Я, Роман Громов, признаю: след Кирилла Громова был взят без права, без согласия, без чести. Я требую прекратить хранение.
Архив задрожал.
Павел Игоревич резко кивнул мне.
- Теперь вы!
Я посмотрела на тень. На серебряные нити. На Мертина, который уже не улыбался, а двигал пальцами, как дирижёр мёртвого оркестра. На Громова, рядом с которым воздух дрожал от зверя и боли.
- Я, Елизавета Светлова, свидетель крови, подтверждаю: это не архивная запись. Это украденный след живого существа. Его нельзя хранить как вещь.
Браслет вспыхнул белым.
Чёрный ободок треснул.
Павел Игоревич приложил планшет к одной из настенных панелей и почти крикнул:
- На основании временного акта гарантийной связи и свидетельского подтверждения прошу архив пересмотреть статус хранения объекта К-17!
- Прошу? - не выдержала я.
- Требую! - поправился Павел Игоревич. - Требую пересмотреть!
Стены ответили.
Не голосом. Гулом. Сначала низким, потом нарастающим. Полки зазвенели. Серебряные нити в груди тени Кирилла натянулись так, что стали белыми. Тень закричала. Громов бросился к ней, но теперь не слепо, не яростью, а как человек, который знает, куда поставить руки. Его зверь поднялся вокруг него тёмным контуром, но не сорвался. Я стояла рядом, повторяя про себя: он живой, я живая, это не архив, это не архив, это не архив.
