- Вставайте, - сказала я.

Он поднял бровь.

- Что?

- Вставайте с пола.

- Зачем?

- Потому что если вы не хотите спать в кровати, хотя бы сядете в кресло. И выпьете лекарство. Иначе я разбужу Савельева, а он, кажется, мечтает вас унизить медицинскими методами.

- Ты угрожаешь мне врачом?

- Да. И котом, если понадобится.

Громов посмотрел на кресло. Потом на меня. Потом, к моему удивлению, встал. Медленно, опираясь рукой о стену. Я увидела, как его лицо на мгновение стало жёстче от боли, но он почти сразу выровнялся. Конечно. Терпимо. Ненавижу.

- Лекарство где?

Он кивнул на стол. Я подошла, взяла пузырёк, открутила крышку. Запах был такой, что глаза заслезились.

- Это точно лекарство, а не месть врача?

- И то, и другое.

- Пейте.

Он взял пузырёк, выпил без гримасы, хотя я бы на его месте умерла просто от запаха. Потом сел в кресло. Я почему-то почувствовала удовлетворение, совершенно неуместное и почти домашнее. Как будто не альфу после серебряного ранения заставила принять лекарство, а Барсика уговорила слезть со шкафа.

- Довольна? - спросил он.

- Почти.

- Что ещё?

- Уберите нож подальше. Я понимаю, что вам так спокойнее, но мне не нравится разговаривать с человеком, у которого на полу лежит аргумент.

Он посмотрел на нож. Потом поднял его и положил на стол, на расстоянии руки.

- Дальше?

- Это «дальше»?

- Для меня - да.

- Ладно. Компромисс.

Я уже собиралась уйти, но он вдруг сказал:

- Ты можешь оставить дверь между комнатами открытой.

Я обернулась.

- Что?

- Если так будет спокойнее.

- Мне?

- Обоим.

Эта честность опять ударила не туда. Он не сказал: «если тебе страшно». Он сказал: «обоим». И тем самым признал, что ему тоже не вполне спокойно. Не из-за угроз. Не из-за дома. Из-за связи? Из-за того, что если я за стеной начну бояться или мне станет больно, он почувствует? Или просто потому, что после трёх лет камеры другой живой человек рядом - не только неудобство, но и якорь?

- Моя дверь и так должна быть приоткрыта, - сказала я.

- Да.

- По протоколу.

- По протоколу.

- Не потому что мне спокойнее.

- Конечно.

- И не потому что вам.

- Разумеется.

Мы посмотрели друг на друга. И почему-то оба почти улыбнулись.

- Спокойной ночи, Роман Владимирович, - сказала я.

- Спокойной ночи, Елизавета Андреевна.

- И не сидите на полу.

- Попробую.

- Это лучше, чем «постараюсь».

- Учусь.

Я вернулась в свою комнату, оставив дверь открытой чуть шире прежнего. Не для него. И не для себя. Для протокола, разумеется. Барсик встретил меня укоризненным взглядом с кровати. Я легла рядом, натянула одеяло до подбородка и уставилась в тёмный потолок. Через стену почти ничего не было слышно. Только иногда - едва заметное движение, скрип кресла, тихий вдох. Но связь под браслетом стала спокойнее. Или это я стала. Трудно сказать.

Сон пришёл не сразу. Перед ним ещё долго шли мысли, как люди в коридоре Бюро: шумные, уставшие, с папками в руках. Отец на фотографии. Синяя книга без вкладыша. Виктор Сергеевич с холодным взглядом. Инесса Марковна, которая знает больше, чем говорит. Дети на лестнице. Громов у камина. Громов на полу с ножом. Громов, говорящий: «Ты боишься, что если заснёшь, проснёшься уже в чужой жизни». Ненавижу, когда чудовища оказываются наблюдательными.

Я, кажется, всё-таки уснула. Ненадолго. Сначала провалилась в тёмную воду без снов, потом в коридор изолятора, где не было стен, только двери с номером тринадцать, и за каждой дверью кто-то тихо смеялся. Потом увидела свою квартиру: открытые шкафы, Барсик на кухонной полке, отец у стола в пальто. Он стоял спиной ко мне и листал ту самую синюю книгу.

- Папа, - сказала я во сне.

Он не повернулся.

- Не открывай ему дверь, Лиса, - сказал он.

Голос был его. Почти. Или память о его голосе. Я попыталась подойти, но ноги не слушались. На полу вместо ламината была вода. Вода поднималась, тёмная, холодная, пахнущая серебром. Отец вытащил из книги тонкую пластину, положил её на стол, но пластина сразу превратилась в маленькую белую руку. Детскую. Я закричала.

Проснулась я от того, что кто-то держал меня за плечи.

Я ударила сразу. Не знаю, куда целилась, но попала в грудь. Кулак встретил твёрдое, как стена, тело. Громов даже не качнулся.

- Тихо. Лиза, тихо. Это я.

- Не трогайте!

Он сразу отпустил и поднял руки. Я сидела на кровати, дыша рвано, волосы прилипли к лицу, Барсик забился к изножью и смотрел на нас с ужасом и осуждением. Дверь была открыта. В коридоре горел свет. На пороге стоял Орлов с оружием, за ним охранник. Видимо, мой крик поднял половину дома. Прекрасно. Первый ночной концерт состоялся.

- Что случилось? - спросил Орлов.

Я не могла ответить сразу. Горло болело. Сердце колотилось. Браслет на запястье горел белым так ярко, что освещал пальцы. Громов стоял рядом с кроватью босиком, в тёмной футболке, с растрёпанными волосами и совершенно бодрым взглядом человека, который либо не спал, либо засыпает с готовностью к войне. В руке ножа не было. Спасибо хоть за это.

- Сон, - сказал он вместо меня.

- Реакция контура была сильная, - произнёс Орлов, опуская оружие. - Браслет подал тревогу.

- Я закричала? - спросила я хрипло.

- Да, - сказал Громов.

- Громко?

- Достаточно.

- Отлично.

Я закрыла лицо руками. Хотелось провалиться. Не в сон - куда-нибудь глубже, где нет свидетелей моего позора. Но тело всё ещё трясло, и позор пока проигрывал страху.

- Что снилось? - спросил Громов.

Я убрала руки.

- Вы теперь и сны хотите контролировать?

- Нет. Но если там было что-то связанное с ключом…

- Это был сон.

- Иногда связь цепляет не только твоё.

Я замерла.

Орлов тоже напрягся.

- Что это значит? - спросила я.

Громов посмотрел на браслет.

- Если рядом сильный контур и свежая кровь, сон может быть не просто сном. Обрывок памяти, след, чужое сообщение. Особенно если тебя уже пытались считать.

Мне стало холодно.

- Вы издеваетесь.

- Нет.

- Даже спать нельзя нормально?

- Сегодня - нет.

- Завтра можно?

- Посмотрим.

- Я убью это слово.

Орлов убрал оружие окончательно.

- Мне вызвать медика?

- Нет, - сказала я.

- Да, - сказал Громов.

- Нет!

- У тебя тремор.

- У меня жизнь развалилась. Это не тремор, это логичная реакция организма.

- Савельева, - сказал Громов Орлову.

- Не смейте!

Орлов посмотрел на меня, потом на Громова, потом снова на меня. На лице у него явно читалась служебная трагедия человека, который должен выбрать между истеричной гарантшей и альфой с красным уровнем риска. Он выбрал выживание.

- Позову Савельева, - сказал он.

- Предатель.

- Извините.

Орлов ушёл, охранник остался в коридоре. Громов не сел на кровать. Не приблизился. Просто стоял рядом, но уже не касался. Я оценила это сквозь злость. Ненавижу, что оценила.

- Я сказала вам не входить без стука, - произнесла я, когда дыхание чуть выровнялось.

- Ты кричала.

- Могли постучать в процессе спасения.

- Стучал. Ты не слышала.

- Правда?

- Да.

- А потом вошли?

- Да.

- По правилам?

- По твоим.

Я прикусила губу. Ладно. Формально он был прав. Ненавижу, когда он прав. Это становится дурной привычкой.

- Мне снился отец, - сказала я после паузы.

Громов изменился. Почти незаметно, но я уже умела замечать.

- Что он сказал?

- «Не открывай ему дверь, Лиса».

- Кому ему?

- Не знаю. Он стоял у меня дома. У стола. С синей книгой. Достал пластину. Потом… - Я сглотнула. - Потом пластина стала детской рукой.

Громов молчал.

- Это просто сон, да? - спросила я, хотя уже понимала, что нет. Потому что если в твоей жизни появляется фраза «свидетель крови», простые сны, видимо, аннулируются.