Барсик больше не орал. Это было хуже всего. Мой кот, способный возмущаться даже на звук открывающейся микроволновки, сейчас молчал и дрожал у меня на руках, распушив хвост и уставившись в сторону лестницы огромными круглыми глазами. У животных, как выяснилось, с инстинктом самосохранения дела обстояли лучше, чем у младших специалистов Бюро. Я прижала его крепче и сразу пожалела: когти вошли в ткань кофты, один, кажется, достал до кожи. Но боль была мелкой, настоящей, понятной. Не то что эта живая нить под браслетом, которая тянулась к Громову и теперь горела под кожей так, будто древний контур тоже услышал смех наверху и решил: «да, дорогая, самое время напомнить, кто у тебя тут ближайшая точка безопасности».

— Орлов, — тихо сказал Громов, не поворачивая головы.

Я сначала не поняла, к кому он обращается. Орлов ведь был снаружи. Потом увидела маленький служебный коммуникатор, лежавший на столе рядом с металлической коробкой. Видимо, Громов успел включить канал раньше, чем я успела заметить вообще хоть что-то полезное.

Ответ пришёл не сразу. В динамике коротко щёлкнуло, потом голос Орлова, искажённый помехами, сказал:

— Слышу. Что у вас?

— Кто-то в доме. Второй этаж. Вход перекрыть. Никого внутрь без моего сигнала.

Пауза. Слишком длинная пауза.

— В доме никого быть не должно, — сказал Орлов.

— Правда? — прошептала я, не удержавшись. — А я думала, у вас тут экскурсия.

Громов бросил на меня быстрый взгляд. Не злой. Скорее такой, каким смотрят на человека, который продолжает шутить на краю обрыва. То есть на меня в естественной среде обитания.

— Светлова с тобой? — спросил Орлов.

— Со мной.

— Держи дистанцию. Группа заходит.

— Нет.

— Громов.

— Нет, — повторил он. — Если это ловушка на вход, вы снесёте весь контур дома. Ждать снаружи.

— Я не могу оставить вас внутри с неизвестным.

— Уже оставил.

Снаружи, через стены, донёсся приглушённый голос Орлова, уже не из коммуникатора, а настоящий, за дверью. Он кому-то отдавал команды. Сотрудники сопровождения, видимо, занимали позиции. Меня это должно было успокоить. В реальности стало только яснее, что мы заперты внутри старого дома стаи, где сверху смеётся непонятно кто, с альфой, ножом, котом и моей почти полностью уничтоженной верой в обычные четверги.

— Что нам делать? — спросила я шёпотом.

— Тебе — стоять за мной.

— Я не мебель.

— Сейчас — почти.

— Громов.

Он чуть повернул голову, и я осеклась. Не потому, что испугалась его. Не только поэтому. Просто увидела глаза. Серые, холодные, совсем без той насмешливой искры, к которой я уже почему-то начала привыкать. Сейчас он не играл в перепалки. Не флиртовал. Не строил из себя мрачного всезнайку. Сейчас он считал расстояние, звуки, запахи, мои шаги, дыхание кота и, возможно, вероятность того, что я сделаю какую-нибудь глупость из принципа.

— Лиза, — сказал он очень тихо. — Я понимаю, что ты не любишь, когда тобой командуют. Но сейчас наверху тот, кто вошёл в закрытый дом моей стаи раньше нас, не подняв внешний контур. Это значит, что он либо знает старые ключи, либо его пустили, либо он не вошёл обычным способом. Любой из вариантов плохой. Поэтому следующие пять минут ты делаешь то, что я говорю. Потом будешь ругаться, писать жалобы и обвинять меня в диктатуре. Договорились?

Я хотела ответить. Правда хотела. У меня было минимум три готовых варианта: про диктатуру с бородой, про то, что пять минут рядом с ним уже входят в стаж вредности, и про то, что если меня убьют, он будет лично кормить Барсика до конца жизни. Но все эти фразы почему-то застряли. Потому что он не сказал «малышка». Не сказал «не спорь». Он сказал «договорились». То есть оставил мне хотя бы иллюзию выбора. В сложившихся обстоятельствах иллюзия была жалкая, худенькая, с синяками под глазами, но всё-таки моя.

— Договорились, — сказала я.

Он кивнул и сделал шаг к лестнице.

Браслет на моём запястье мигнул жёлтым.

Громов остановился. Обернулся. Посмотрел на браслет, потом на меня, потом на лестницу. На лице его на секунду появилось выражение очень глубокого, почти философского раздражения. Кажется, древний контур только что напомнил опасному альфе, что геройствовать в одиночку он теперь тоже не может. Наша связь, будь она проклята, работала в обе стороны. Он не мог уйти далеко без меня. Я не могла остаться внизу. Мы были прекрасной командой: одна хочет выжить, второй хочет убить угрозу, оба вынуждены двигаться примерно как идиоты на невидимом поводке.

— Конечно, — сказал он.

— Что?

— Проклятый контур.

— А, теперь он и вас раздражает? Добро пожаловать.

— Подойдёшь ближе. Медленно. Не рядом со мной, за мной. Если скажу лечь — ложишься.

— На пол?

— Нет, в философском смысле.

— Всё, молчу.

— Посмотрим.

Я опустила Барсика на диван, но он тут же попытался вернуться ко мне на руки. Пришлось запихнуть его обратно в переноску, которую Орлов оставил у стены. Кот был против. Категорически. Но, к счастью, его возмущение теперь выражалось не криком, а низким утробным бурчанием, похожим на маленький двигатель ненависти. Я защёлкнула дверцу, поставила переноску в угол за креслом и мысленно пообещала Барсику паштет, новую игрушку и, возможно, собственную комнату, если мы все переживём этот день. Он посмотрел на меня так, будто требовал предоплату.

Громов уже двигался к лестнице. Я пошла за ним, стараясь наступать тихо. Получалось ужасно. Старый деревянный пол предательски поскрипывал под моими ногами, а сумка с вещами, оставленная у входа, почему-то казалась теперь последним предметом из нормального мира. В гостиной ещё горел тёплый свет, но у лестницы начинался полумрак. Наверху было темнее. Дом будто не хотел показывать, что там. Или, наоборот, хотел слишком сильно.

— Почему вы не включите свет? — шепнула я.

— Не знаю, кто подключён к сети.

— Даже свет теперь подозрительный?

— Всё подозрительное.

— Оптимистично.

— Реалистично.

Он начал подниматься. Медленно, почти бесшумно, хотя ступени были старые. Я за ним — не бесшумно и не почти. Каждая ступень под моей ногой казалась театральным спецэффектом: скрип, щелчок, ещё один скрип. Если наверху кто-то нас не слышал, то только из уважения к жанру. Громов ни разу не обернулся, но я была уверена, что он слышит каждый мой вдох. И ещё, возможно, то, как я мысленно ругаюсь.

На середине лестницы снова раздался смех. Ближе. Или просто дом так отразил звук.

Я замерла.

Громов поднял руку, приказывая остановиться. Теперь мы стояли на лестнице: он выше, я ниже, между нами две ступени и электрическое напряжение, которого хватило бы питать небольшой район. Я пыталась увидеть что-нибудь в коридоре второго этажа, но оттуда тянулась только темнота. Не полная. Узкая полоска серого света пробивалась из окна где-то в конце, выхватывая часть стены, старую раму, край двери. И на этом краю на секунду мелькнуло что-то белое.

Маленькая рука.

Я не сразу поняла, что вижу. Мозг отказался. Потому что если в старом доме стаи, где только что нашли отцовскую фотографию и где не должно быть никого, вдруг мелькает маленькая белая рука, это не информация, а издевательство над психикой.

— Там ребёнок, — прошептала я.

Громов не ответил. Но его плечи напряглись сильнее.

— Роман.

— Тихо.

— Но…

— Это не ребёнок.

От этих слов стало хуже, чем от любого смеха.

Белое снова мелькнуло. Теперь дальше, за другой дверью. Как будто кто-то маленький перебегал из комнаты в комнату, играя с нами в прятки. Из темноты донёсся шорох, потом тихий стук. Один. Второй. Третий. Ноготками по дереву. Или пальцами по стене.

— Ро-ман, — пропел тонкий голос сверху.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

Громов не двинулся.

— Ро-ман, — повторил голос, растягивая имя. — Ты вернулся.

Голос был детский. Почти. В нём была та странная сладость, от которой у нормального человека внутри сразу поднимается ледяной ком. Так в сказках зовут не дети, а те, кто научился ими притворяться.