- Нет.

- Хорошо.

- Тогда я так не думал.

- Старшие вообще редко вовремя понимают, что младших не надо превращать в себя.

Он молчал. Потом сказал:

- Я должен был защитить его.

Вот оно.

Не «лаборатория виновата». Не «Мертин украл». Не «Бюро допустило». Всё это правда, но под правдой лежит старая кость: я должен был. Я не смог. Любая вина, если копать достаточно глубоко, говорит простыми словами.

- Сколько ему было? - спросила я тихо.

- Двадцать два.

- Совсем молодой.

- Думал, что бессмертный.

- В двадцать два многие так думают.

- Он был оборотнем. У него были основания.

Я невольно усмехнулась. Громов тоже, кажется, на секунду. Потом тишина снова вернулась.

- Его убили в разборке между стаями? - спросила я.

- Так сказали.

- А на самом деле?

- Его забрали после драки. Тело вернули через три дня. Официально - умер от ран. Я видел тело. Думал, видел всё.

- А зверя уже не было?

- Я не понял. Тогда не понял. Он был… пустой. Я решил, смерть так выглядит.

Слова были ровные, но связь дрогнула. Я почувствовала холод. Не архивный. Его. Тот момент, когда он, наверное, стоял над телом брата и не знал, что часть того уже украли, заперли, подписали номером К-17 и положили в стеклянный ад.

- Теперь вы знаете, - сказала я.

- Да.

- И вы его отпустили.

- Поздно.

- Но отпустили.

Он не ответил.

Я села в кровати. Барсик недовольно пошевелился, но не ушёл. Вставать не хотелось, но лежать и говорить через стену вдруг стало неправильно. Я поднялась, взяла плед, накинула на плечи и вышла в коридор. Браслет мягко светился. В комнате Громова горела маленькая лампа. Он сидел в кресле у окна, как я и думала, в тёмной футболке, с повязкой под тканью, босой, с локтями на коленях и опущенной головой. Нож лежал на столе, но дальше, чем раньше. Уже не у руки. Деталь маленькая. Но я заметила.

Я постучала по косяку.

- Можно?

Он поднял голову. Усталый. Слишком.

- Да.

Я вошла и села на край кровати напротив. Не близко. Но и не у двери. Мы оба отметили это. Оба сделали вид, что нет.

- Поздно не значит зря, - сказала я.

Он смотрел на меня.

- Ты про Кирилла?

- Да. И, возможно, про отца. И вообще про всё. Я не знаю, можно ли исправить то, что случилось. Наверное, нет. Нельзя вернуть брату жизнь. Нельзя вернуть мне те годы памяти. Нельзя сделать так, чтобы отец просто однажды сел со мной за стол и сказал правду. Но если поздно - это автоматически зря, тогда Мертин прав. Тогда архив лучше людей. Потому что архиву всё равно когда. Он хранит. А люди опаздывают, ошибаются, приходят через десять лет, плачут, злятся, отпускают, просят прощения. Это ужасно неэффективно. Зато живое.

Громов молчал.

- Я сейчас сказала что-то очень умное, - добавила я. - Можете оценить.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом сказал:

- Очень шумно.

- Это комплимент?

- Да.

- Плохой.

- Как умею.

И вдруг он протянул руку. Не ко мне. К краю пледа, который сползал с моего плеча. Остановился на полпути.

- Можно?

Я могла сказать нет. Он бы убрал руку. Я уже знала.

- Можно.

Он поправил плед. Просто плед. На плече. Без романтического навала, без собственнического жеста, без всех этих «ты моя», которые, наверное, продаются в аннотациях лучше горячего хлеба. Просто человек, который видел, что я мёрзну, и спросил разрешения. Его пальцы задели ткань, не кожу. Но меня всё равно будто током прошило. Не контуром. Мной.

- Спасибо, - сказала я.

- Ты замёрзла.

- Я заметила.

- Не взяла куртку.

- Вы тоже заметили?

- Да.

- Когда-нибудь ваша наблюдательность погубит нашу беседу.

- Уже много раз.

Я посмотрела на его повязку.

- Болит?

- Да.

- Прогресс. Сразу честный ответ.

- Учусь.

- У кого?

- У тебя.

- Я вру плохо.

- Но правду говоришь хорошо.

- Не всегда.

- Когда важно.

Я отвела взгляд. В окно было видно тёмный двор, кусок стены, слабый свет у ворот. Там стояли люди. Охрана. Остатки стаи? Новая стая? Не знаю. В доме за стеной спали или не спали остальные. Марта, которая держит кухню и, возможно, весь мир. Савельев, который ругается, потому что не может заставить нас быть разумными. Лука, который смеётся у края ужаса. Орлов, который всё ещё верит в долг, хотя долг трещит. Павел Игоревич, который внезапно оказался способен предъявить архиву правовое основание против ада. Барсик, без которого, я уверена, мы бы все уже морально погибли.

- Дом отреагировал, когда Марта сказала «пока нет», - сказала я.

- Да.

- Он хочет стаю?

- Дом не хочет.

- А кто?

- Контур. Память. То, что осталось.

- А вы?

Громов посмотрел в окно.

- Я не знаю, что осталось от моей стаи.

- Марта. Лука. Дом. Люди у ворот.

- Это остатки.

- Остатки - тоже начало, если их не выбросить.

Он повернул голову ко мне.

- Ты рассуждаешь о стае?

- Я два дня в оборотничьей драме. Имею право на дилетантскую экспертизу.

- Стая - это не только те, кто рядом.

- А кто?

- Те, за кого отвечаешь.

- Тогда у вас уже есть.

Он не ответил.

- Вы отвечаете за меня?

- Да.

- За Марту?

- Да.

- За Луку?

- Если спросить его, он скажет, что нет.

- Значит, да. За людей у ворот?

- Да.

- За Павла Игоревича?

Громов медленно моргнул.

- Это сложнее.

- Поздно. Он ваш юридический шаман. Не отнекивайтесь.

- Он не оборотень.

- Я тоже.

- Ты связана.

- А он оформил чудо. По-моему, достаточно.

Громов вдруг тихо рассмеялся. Совсем коротко, но на этот раз не сломано, не через боль, а почти нормально.

- Юридический шаман.

- Именно. У каждой приличной стаи должен быть. Будет ходить с планшетом и пугать врагов формами МН-42/Р.

- Мертин не ожидал.

- Никто не ожидал. В этом сила Павла Игоревича.

Мы оба улыбались. Ночью. После архива. После Кирилла. После чёрной фиксации. Это было безумие, но, может, именно поэтому настоящее.

Потом улыбка у Громова исчезла.

- Мертин сказал про Андрея.

Вот. Разговор сам дошёл туда, куда мы оба боялись идти.

- Да.

- Он может врать.

- Может.

- Скорее всего, врёт частично.

- Почему частично?

- Потому что ложь лучше цепляет, когда внутри есть правда.

- Марта сказала то же самое.

- Она часто права.

- Раздражает?

- Да.

Я сжала плед здоровой рукой.

- Если отец там… если то, что от него осталось, там… я должна увидеть.

- Знаю.

- Даже если это ловушка.

- Знаю.

- Вы не будете меня оттаскивать?

Он долго молчал.

- Буду, если ты перестанешь быть собой.

- Кто определит?

- Ты.

- А если не смогу?

- Тогда я напомню.

- Как?

Он посмотрел на мою перевязанную руку.

- Скажу, что ты ударила Архивариуса кулаком, потому что забыла нож.

Я не выдержала и рассмеялась. Тихо, чтобы не разбудить дом. Хотя, возможно, дом и так не спал.

- Это действительно очень на меня похоже.

- Да.

- А если вы перестанете быть собой?

- Скажи моё имя.

- И всё?

- Нет. Напомни Кирилла.

Я перестала улыбаться.

- Это не сделает хуже?

- Сделает больно. Но вернёт.

- Хорошо.

Он смотрел на меня так, будто это «хорошо» было больше, чем слово.

- И если не поможет? - спросила я.

- Тогда уходи.

- Нет.

- Лиза.

- Нет. Мы же только что обсуждали, что я не выполняю такие инструкции.

- Я серьёзно.

- Я тоже. Не обещаю, что смогу спасти. Не обещаю, что смогу удержать. Но заранее обещать уйти, если вам станет плохо, я не буду. Это опять ваш старый план: все уходят, Громов остаётся. Плохой план. Устаревший. Требует реформы.

- Упрямая.