- Вы говорите о своей организации удивительно спокойно.

- Я говорю о фактах. Бюро - не монолит. В нём есть люди, фракции, архивы, старые долги и те, кто пережил слишком много реформ, чтобы исчезнуть вместе с закрытыми делами.

- Прекрасно. У меня и так доверие к работодателю было на уровне кофейного автомата, а теперь выясняется, что у автомата могли быть тайные фракции.

- Ваше недоверие сейчас полезно.

- Отлично. Наконец-то мой характер стал профессиональным преимуществом.

Громов тихо сказал:

- Давно был.

Я резко посмотрела на него.

- Не поддакивайте. Я ещё злюсь.

- Вижу.

- И не «вижу» тоже.

- Хорошо.

Инесса Марковна посмотрела на нас так, будто мысленно уже добавила отдельный раздел в протокол: «Коммуникативная нестабильность связанной пары». К счастью, вслух не сказала.

- Есть ещё одна проблема, - произнесла она. - После ночного инцидента и проявления сообщения становится очевидно, что вас ведут по цепочке. Изолятор, квартира, дом стаи, книга. Кто-то либо оставил маршрут заранее, либо наблюдает за реакциями контура.

- Кто-то из тех, кто взял пластину, - сказал Орлов.

- Возможно. Но если пластина открывает второй замок, нам нужно понять, где он находится до того, как туда доберутся другие.

- Память, - сказала я. - Что это может быть? Моя память? Отцовская? Громова?

Инесса Марковна посмотрела на меня внимательнее.

- Что вам снилось?

Я пересказала. Отца у стола. Синюю книгу. Пластину, превратившуюся в детскую руку. Фразу «не открывай ему дверь, Лиса». На этот раз говорить было легче, потому что я уже произносила это ночью. Но при Инессе Марковне сон стал звучать официальнее, опаснее. Как улика.

Когда я закончила, Павел Игоревич что-то быстро набрал. Инесса Марковна молчала.

- Что? - спросила я. - У вас такое лицо, будто я во сне подписала не тот акт.

- «Не открывай ему дверь» может относиться не к физической двери.

- А к какой?

- К памяти.

Громов выпрямился.

- Внутренний допуск.

- Да, - кивнула Инесса Марковна. - Если второй замок - память, то кто-то может попытаться войти через воспоминание, образ отца, голос, сон. Ваша линия крови может быть не только ключом, но и дверью. Андрей мог предупредить: не открывайте тому, кто придёт под его именем.

- То есть если мне снова приснится отец, я должна не верить?

- Вы должны проверять.

Я рассмеялась. Коротко и сухо.

- Проверять отца во сне. Великолепный план. Есть инструкция? Форма МН-сон-13?

- Елизавета.

- Что? Простите. Я понимаю, всё серьёзно. Просто у меня психика не успевает за вашими открытиями. Вчера я была младшим специалистом. Сегодня я дверь памяти, первый замок, ключевой носитель и, возможно, человек, которому нельзя доверять собственным снам. Это немного много до завтрака.

Громов встал.

- Ей нужно поесть.

Все посмотрели на него. Даже я.

- Что?

- Ты не ела с вечера. После капель и реакции контура будет хуже.

- Вы сейчас переводите разговор с тайных замков на завтрак?

- Да.

- Почему?

- Потому что голодная ты злишься хаотично.

- А сытая?

- Точнее.

Орлов отвёл взгляд. Кажется, чтобы не улыбнуться. Павел Игоревич на экране зачем-то снова начал печатать, но Инесса Марковна остановила его одним взглядом.

- Роман прав, - сказала она. - Елизавета, поешьте. Потом Савельев осмотрит вас обоих. После этого решим, как работать со вторым замком. До отдельного распоряжения никто не пытается самостоятельно вскрывать память, проводить ритуалы, читать скрытые контуры или геройствовать. Это касается всех.

Последнее она сказала, глядя на Громова. Он сделал вид, что не понял. Не помогло.

Связь отключили. Орлов забрал планшет, но у двери задержался.

- Завтрак через десять минут. Готовит не Бюро, не бойтесь.

- А кто?

- Один из людей дома.

- Людей дома?

- Здесь остались те, кто был связан со старой стаей, но не светился в документах. Инесса разрешила подключить двоих после проверки.

Громов повернул голову.

- Кого?

- Марту и Луку.

Что-то изменилось в его лице. Не резко. Но достаточно.

- Они здесь?

- С утра. Марта ругалась на состояние кухни, Лука проверяет подвал вместе с группой.

- Подвал? - переспросила я. - У нас есть подвал?

- У дома есть подвал, - поправил Орлов.

- Я правильно понимаю, что в доме, где ночью ожили кровяные дети, есть ещё и подвал, о котором мне никто не сказал?

- Вы не спрашивали, - сказал Громов.

Я медленно повернулась к нему.

- Роман Владимирович.

- Да?

- Внесём новое правило: если в доме, где я ночую, есть подвал, тайный ход, старый контур, потайная комната, кровавый алтарь, семейная крипта, клетка для врагов или что-нибудь ещё, что обычно приводит к смерти героини, вы сообщаете мне заранее.

- Кровавого алтаря нет.

- Остальное есть?!

Он помолчал.

- Крипта не семейная.

Орлов очень тихо сказал:

- Я пойду.

И ушёл, оставив меня смотреть на Громова так, как нормальный человек смотрит на объявление «лифт не работает» на двадцатом этаже.

- Это шутка? - спросила я.

- Да.

- Плохая?

- Улучшаюсь.

- Нет. Вы деградируете.

- Завтрак, Елизавета Андреевна.

- Не уходите от темы крипты.

- Она старая и пустая.

- Крипта?

- Технически - хранилище.

- Ненавижу технические уточнения.

Мы вышли из комнаты. Я успела умыться, собрать волосы в кое-какой хвост и надеть джинсы с толстовкой. Вид у меня был не героический, а выживательный, но сейчас это даже соответствовало ситуации. Барсик вышел следом, гордо подняв хвост. Кажется, он решил, что если в доме есть завтрак, надо присутствовать лично.

Кухня находилась в задней части первого этажа. Большая, старая, но удивительно живая. Ночью я её не видела. Утром же там горел свет, что-то шкворчало на плите, пахло жареным хлебом, яйцами, крепким кофе и травами. Этот запах чуть не довёл меня до слёз. После изоляторной воды, ночного ужаса и юридического кошмара нормальная еда казалась не просто едой, а доказательством, что мир ещё не полностью превратился в протокол.

У плиты стояла женщина лет пятидесяти пяти. Невысокая, широкая в кости, с сединой в тёмных волосах, собранных в тугой пучок, и лицом человека, который может одной рукой накормить взвод, а другой выгнать из кухни вооружённый отряд. Она обернулась на нас, окинула взглядом Громова, меня, Барсика, моего браслет, его повязку и сказала:

- Ну наконец-то. Я думала, ты из камеры выйдешь умнее, Роман.

Громов остановился у порога.

- Марта.

Она подошла к нему и ударила его полотенцем по здоровому плечу.

- Сидит тут с серебром в крови, дом ему переворачивают, девочку приволокли, кота напугали, а он, небось, опять всё сам решил.

Я почувствовала, как моё уважение к Марте выросло до небесных размеров.

- Я не девочка, - сказала я автоматически.

Марта перевела взгляд на меня. Глаза у неё были тёмные, очень внимательные, не человечески мягкие. Оборотница. Это стало понятно не по клыкам или чему-то внешнему, а по тому, как она смотрела: сразу на позу, дыхание, руки, лицо, браслет. Оценивающе, но не враждебно.

- Конечно не девочка, - сказала она. - Девочки с Громом в дом не входят. Девочки от него бегут. Умные - ещё у ворот.

- Мне не дали нормальной возможности.

- Вижу. Ешь.

- Я…

- Ешь, сказала.

Я посмотрела на Громова.

- Почему, когда она командует, это звучит нормально?

- Потому что спорить с Мартой бесполезно.

- Умный мальчик, - сказала Марта. - Научился хоть чему-то.

Громов не обиделся. Он даже как будто стал тише. Не мягче, нет. Но в присутствии Марты в нём появилось что-то давнее, почти домашнее. Как будто она была частью того мира, который у него отняли, но который не превратился полностью в кровь и предательство. Это было странно видеть: Громов, которого боялись охранники, юристы и, кажется, сама мебель, позволял этой женщине бить себя полотенцем и называть мальчиком.