На столе уже стояли тарелки. Я села, потому что Марта смотрела так, что неповиновение могло закончиться насильственным кормлением. Громов сел напротив, но наискосок. Дистанция правильная. Браслет белый. Барсик запрыгнул на свободный стул и получил от Марты такой взгляд, что даже он на секунду задумался о правилах приличия.

- Кот ест? - спросила Марта.

- Ест. Но у него свой корм.

- Коты всегда едят своё и чужое.

Она поставила маленькую миску с водой на пол. Барсик спрыгнул, обнюхал, посмотрел на неё с осторожным уважением и начал пить. Всё. Марта за пять секунд добилась от моего кота большего доверия, чем Громов за всю нашу трагически длинную связь.

- Вы знали Романа до… - Я запнулась.

- До клетки? - спокойно спросила Марта.

- Да.

- Знала, когда он ещё был тощим злым щенком и думал, что если смотреть исподлобья, все сразу начнут его слушаться.

Громов взял чашку кофе.

- Работало.

- На идиотах.

- Их много.

- Вот поэтому ты и попал туда, куда попал. Слишком много работал с идиотами.

Я уткнулась в тарелку, чтобы не улыбаться слишком очевидно. Еда была простой: яйца, хлеб, немного овощей, сыр для тех, кто может сыр, но я отодвинула его автоматически, вспомнив свою непереносимость. Молока здесь, к счастью, не было. Кофе был чёрный, крепкий и прекрасный. Я сделала первый глоток и почти вернулась к жизни.

- Ты не ешь сыр, - заметила Марта.

- Не переношу молоко.

- Запомню.

Вот так просто. Запомню. Без уточнений, без «совсем?», без «а чуть-чуть можно?», без советов попить ферменты, которые все почему-то любят давать людям с непереносимостью. Я решила, что Марта мне нравится. Это было опасно, потому что доверять людям в доме стаи на второй день безумия - плохая идея. Но после ночи с кровяными детьми женщина, которая кормит и запоминает, что тебе нельзя молочное, почти автоматически получает бонус к репутации.

- А бананы? - вдруг спросила она.

Я подняла глаза.

- Что бананы?

- Ты их ешь?

- Нет. Тоже не переношу.

Марта кивнула.

- Авокадо?

Я медленно повернулась к Громову.

- Вы ей рассказали?

Он нахмурился.

- Я не знал.

- Тогда откуда…

Марта пожала плечом.

- У людей с твоей линией крови часто странные реакции на мягкие жирные плоды и молоко. Старые записи. Не все, но часто.

Кофе перестал быть таким прекрасным.

- С моей линией крови, - сказала я.

Марта посмотрела на Громова.

- Ты ей не сказал?

- Сам узнал ночью.

- Конечно. Все всё узнают ночью, когда нормальные люди спят.

- Марта, - сказал он.

- Что? Она имеет право знать. Если у неё кровь свидетеля, тело может отказываться от того, что мешает чистому восприятию контуров. Молоко, некоторые плоды, иногда спиртное, иногда сильные травы. Не всегда. Но часто.

Я положила вилку.

- Подождите. Моя непереносимость еды тоже теперь часть древней кровавой линии?

- Возможно, - сказала Марта.

Я закрыла глаза.

- Уберите это слово из дома. Пожалуйста. Просто запретите. Возможно, вероятно, не исключено, требует проверки. Я больше не могу. Я хочу хотя бы одну вещь в моей жизни, которая не окажется связана с отцом, кровью, оборотнями или тайными контурами.

Барсик громко чихнул у миски.

- Вот, - сказала я. - Кот. Кот просто кот.

Громов посмотрел на Барсика.

- Коты редко просто коты.

- Не начинайте. Я серьёзно.

Марта поставила передо мной ещё хлеб.

- Ешь. Разговоры о крови лучше идут на полный желудок.

- А можно вообще без разговоров о крови?

- Нельзя.

- Я так и знала.

К завтраку присоединился Лука - высокий худой мужчина лет тридцати, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, и лицом весёлого человека, который, скорее всего, смеётся именно тогда, когда всем остальным уже не до смеха. Он вошёл с заднего двора, вытирая руки тряпкой, и замер, увидев Громова. На секунду с его лица исчезла вся лёгкость. Осталось что-то очень древнее и стайное. Он не бросился обниматься, не произнёс драматическую речь, не упал на колено. Просто выпрямился и тихо сказал:

- Альфа.

Громов поставил чашку.

- Лука.

Между ними повисло молчание. Не пустое. Тяжёлое, полное трёх лет, непроизнесённых вопросов, ожидания, возможно, обиды. Лука смотрел на него так, будто перед ним вернулся человек из мёртвых, но вместе с радостью пришёл страх: а вдруг вернулся не тот, кого ждали.

- Живой, значит, - сказал Лука.

- Похоже.

- И сразу привёл проблемы.

- Они сами пришли.

Лука посмотрел на меня. Потом на браслет. Потом на кота.

- Это гарант?

- Это Елизавета Андреевна, - сказал Громов.

Я замерла.

Марта тоже заметила. По её лицу скользнула быстрая улыбка.

- Ого, - сказал Лука. - По имени-отчеству. Серьёзно всё.

- Не серьёзно, - сказала я. - Юридически вынужденно.

- Самые серьёзные вещи всегда сначала юридически вынужденные.

- Вы все тут философы?

- Нет, я механик, - ответил Лука. - Но дом долго молчал, пока Роман сидел. Было время подумать.

Громов не улыбнулся.

- Подвал?

Лука сразу стал серьёзнее.

- Чисто. Но южный ход запечатан плохо. Кто-то трогал старую кладку в последний год. Не открывал, только искал.

- Следы?

- Не стая. Запах глушили. Но серебряная пыль есть.

- Такой же носитель, как ночью?

- Возможно.

Я подняла руку.

- Извините. Простите, что вмешиваюсь в вашу утреннюю беседу альфы и механика, но «южный ход», «серебряная пыль» и «последний год» - это уже явно из раздела «мне надо знать».

Лука посмотрел на Громова. Громов посмотрел на меня. Я посмотрела на обоих так, как смотрит женщина, которой слишком долго не выдавали полную инструкцию к собственной опасности.

- В доме несколько старых ходов, - сказал Громов. - Южный ведёт к подземному коридору под складом. Им давно не пользовались.

- Но кто-то искал.

- Да.

- До вчерашнего дня.

- Да.

- Значит, этот дом не такой уж секретный.

- Для некоторых - нет.

- Прекрасно.

Марта поставила перед Лукой тарелку.

- Сначала ешь. Потом пугай девушку подвалом.

- Я не пугаю, - сказал Лука.

- Уже пугаешь.

- Я не девушка, - вставила я.

Марта даже не повернулась.

- В моём доме все, кого надо кормить после истерики, девочки, мальчики или щенки. Ешь.

Громов тихо сказал:

- Это не её дом.

Марта медленно повернулась к нему.

- Ты три года отсутствовал. Я здесь пыль глотала, крышу латала и этих идиотов гоняла, чтобы они не развалили последнее нормальное убежище. Пока я на кухне, дом мой.

Громов помолчал.

- Справедливо.

Я всё больше любила Марту.

После завтрака Савельев пришёл осматривать нас обоих прямо на кухне, потому что, по его словам, «если пациенты всё равно отказываются вести себя как пациенты, пусть хотя бы сидят и едят». Он проверил моё давление, браслет, зрачки, спросил про головокружение, сон, тошноту, реакцию на Громова - последнюю формулировку я потребовала уточнить, потому что реакция на Громова у меня была разнообразная и не вся медицинская. Савельев сказал, что его интересует только физическая. Я ответила, что физическая тоже подлежит юридическому отрицанию. Павел Игоревич, сидевший в углу с планшетом и чашкой кофе, чуть не поперхнулся.

Громова Савельев осматривал дольше. Повязку снял, рану проверил, снова чем-то обработал. Марта стояла рядом с таким лицом, что Громов, кажется, впервые за утро не спорил вообще. Лука тоже смотрел, и в его глазах была злость. Не на рану. На тех, кто её сделал. Я знала этот взгляд. У Громова он был вчера, когда кто-то полез ко мне через контур.

- Серебро вышло не полностью, - сказал Савельев.

- Сколько? - спросил Громов.

- Достаточно, чтобы я запретил тебе поднимать полный контур дома.

- Нельзя.

- Можно. Я только что запретил.