- Пахнет тобой.

Это было настолько невыносимо, что я даже не успела смутиться. Только кивнула, потому что в горле встал ком. Он взял у меня ключи. На этот раз я не спорила. Дверь открыли медленно, без звука. Первый вошёл сотрудник сопровождения, за ним Громов, потом второй. Я стояла на площадке, сжимая перила так, что заболели пальцы. Браслет мигал жёлтым, потому что Громов ушёл дальше в квартиру, но расстояние ещё терпело. В груди тянуло. Не больно. Предупреждающе.

Секунды тянулись мерзко долго.

Внутри было тихо.

Слишком тихо.

Потом из квартиры донёсся низкий голос Громова:

- Чисто. Кот жив.

У меня подкосились ноги. Орлов опять удержал меня.

- Жив, - повторила я.

- Жив.

- Пустите.

Орлов подождал подтверждающего жеста от сотрудника у двери и только потом отпустил. Я вошла в квартиру почти бегом. И остановилась на пороге.

Моя квартира была перевёрнута.

Не полностью разгромлена, нет. Не так, как в кино, где вещи летят по комнате, ящики выдернуты, подушки распороты, а на стене кровью написано «мы рядом». Всё было гораздо хуже, потому что аккуратнее. Шкафы открыты. Папки с документами на полу. Книги сняты с полки и сложены стопками. Ящик письменного стола выдвинут, но не перевёрнут. Ноутбук на месте. Телевизор на месте. Деньги из кружки у зеркала - тоже на месте. Искали не ценности. Искали что-то конкретное.

Барсик сидел на верхней кухонной полке, куда обычно не залезал даже под страхом пылесоса, и смотрел на всех глазами оскорблённого императора. Серый, толстый, с белой грудкой и выражением вечного недовольства. Увидев меня, он издал хриплый звук, в котором одновременно были обвинение, жалоба и требование немедленной компенсации паштетом.

- Барсик! - Я бросилась к нему.

Он не спустился. Конечно. Сначала надо было показать, как сильно он страдал. Я подставила стул, сняла его с полки, прижала к себе. Он упёрся лапами мне в плечо, сделал вид, что сопротивляется, потом всё-таки уткнулся мордой в шею и загудел как маленький трактор. И вот тут меня почти накрыло. Не в изоляторе, не при открытой камере, не когда я узнала про отцовский ключ. А здесь. В собственной кухне, среди открытых шкафов, с котом на руках. Потому что до этого всё происходило в чужих стенах, в мире Бюро, Громова, печатей и протоколов. А теперь чужие руки пришли ко мне домой. Туда, где я оставляла кружку в раковине, ругалась с котом и думала, что хотя бы здесь всё моё.

Громов стоял у входа в кухню и не заходил дальше. Слишком большой для моей маленькой кухни. Слишком чужой для неё. Но сейчас он почему-то выглядел менее чужим, чем следы тех, кто рылся в моих вещах.

- Что они искали? - спросила я глухо.

Сотрудник сопровождения вышел из комнаты.

- Техника не тронута. Деньги на месте. Проверяли документы, книги, личные вещи. Следов установки взрывных устройств нет. Магических меток пока не выявлено, но нужен полный скан.

- Они искали что-то от отца, - сказал Громов.

Я подняла на него глаза.

- Почему?

- Запрос шёл его ключом. Адрес взяли из твоего дела. Здесь искали то, что могло остаться у тебя.

- Но у меня ничего нет.

- Ты уверена?

- У меня от отца осталась старая фотография, несколько книг и куртка, которую мама хотела выбросить десять лет назад.

- Где книги?

Я медленно посмотрела в сторону комнаты.

- На полке.

Мы прошли туда. Вернее, я прошла, всё ещё держа Барсика, а Громов вошёл следом, пригнувшись в дверном проёме так, будто моя квартира была построена для людей, а не для ходячих гор. Комната выглядела как место, где аккуратный вор пытался оставаться вежливым. Книги с нижней полки были сняты. Старые папки раскрыты. Коробка с фотографиями стояла на полу. Я присела рядом, всё ещё чувствуя, как Барсик нервно впивается когтями в мою кофту.

- Вот, - сказала я, указывая на стопку. - Это отцовские. Технические справочники, пара книг по старым контурам, какая-то скучная ерунда про межвидовые соглашения. Я их почти не открывала.

Громов опустился на корточки. Даже так он выглядел огромным. Взял одну книгу, пролистал, потом вторую. Его пальцы двигались осторожно, неожиданно аккуратно для таких рук. Он не рвал страницы, не хватал грубо, а будто уважал старые вещи просто потому, что они могли что-то помнить.

- Эту смотрели, - сказал он, беря книгу в тёмно-синей обложке.

- Как вы поняли?

- Пыль на срезе нарушена. Страницы листали недавно.

- Может, я.

Он посмотрел на меня.

- Ты читала «Преемственность родовых ограничителей в постстайном праве»?

- Ладно. Не я.

Он открыл книгу примерно в середине. Между страницами ничего не было. Потом пролистал к концу. На внутренней стороне обложки под углом виднелась тонкая царапина.

Громов провёл по ней пальцем.

- Здесь был вкладыш.

- Какой?

- Тонкий. Возможно, карта. Или ключевая пластина.

- Его забрали?

- Да.

Я села на пол прямо среди книг. Барсик тяжело перелез мне на колени, всё ещё бурча. В голове было пусто. Отец оставил что-то в книге, которую я годами таскала с квартиры на квартиру и ни разу толком не открыла. Кто-то знал. Кто-то пришёл и забрал. А я даже не понимала, что потеряла.

- Я идиотка, - сказала я.

Громов поднял взгляд.

- Нет.

- Да. У меня это лежало дома, а я даже не знала.

- Именно поэтому оно и лежало.

- Что?

- Если бы ты знала, тебя бы нашли раньше.

Я посмотрела на него. Хотела возразить, но не смогла. Барсик потёрся головой о мою руку. Я автоматически погладила его по спине.

- Вы думаете, отец специально спрятал это у меня?

- Думаю, он спрятал так, чтобы никто не подумал искать у ребёнка.

- Я уже не ребёнок.

- Тогда была.

Слова были простые, но больные. Тогда была. Тогда я действительно была ребёнком, которому никто ничего не объяснил. Только взрослые лица, закрытые двери, мамино «не спрашивай», отцовские книги в коробке, ощущение, что тебя не посвятили не потому, что берегли, а потому что ты не имела значения. И вот теперь оказалось, что, может быть, берегли. Или использовали как тайник. Или и то и другое. Прекрасная семейная традиция: любить так, чтобы потом человек разбирался с последствиями через десять лет в компании альфы-рецидивиста.

- Надо уходить, - сказал Орлов из дверей.

Я подняла голову.

- Что?

- Квартира скомпрометирована. Здесь нельзя оставаться.

- Но комиссия сказала…

- Комиссия не знала про взлом, - ответил он. - Сейчас будет служебная квартира.

Громов не согласился сразу.

- Нет.

Орлов посмотрел на него устало.

- Опять?

- Служебная квартира под контролем Бюро. Если ключ Светлова активен в системе, нас там будут ждать.

- А здесь уже были.

- Поэтому не здесь и не служебная.

- Куда?

Громов посмотрел на меня.

- Есть место.

- У вас? - спросила я.

- Да.

- У вас есть место? После трёх лет в изоляторе?

- Не квартира. Старый дом стаи. Его нет в документах Бюро.

Орлов покачал головой.

- Это невозможно согласовать.

- Тогда не согласовывай.

- Громов.

- Лейтенант, - сказал он тихо, - в её квартире уже были. В изоляторе её пытались считать через ключ отца. Служебный адрес дадут те же люди, у которых был её личный адрес. Хочешь вести её туда?

Орлов молчал. Я видела, как он борется с протоколом. Протокол у него был в крови, в форме, в привычке стоять прямо. Но реальность сегодня с протоколом обращалась примерно так же, как Барсик с новой когтеточкой: посмотрела, понюхала и демонстративно ободрала диван.

- Инесса Марковна должна решить, - сказал он наконец.

- Пусть решает быстро, - ответил Громов.

Я поднялась с пола, прижимая Барсика к себе.

- Подождите. Я никуда не поеду в какой-то старый дом стаи, который «не в документах Бюро». Это звучит как начало истории, где героиню находят в лесу через три серии.

- Здесь ты не останешься, - сказал Громов.