Громов вошёл первым, остановился у окна и сразу занял пространство так, будто комната была не комнатой, а очередной камерой, размер которой он мысленно измерил, оценил и признал временно приемлемой. Я села в кресло подальше от него. Браслет мигнул жёлтым. Я подвинулась на полметра ближе. Браслет стал белым. Я показала ему неприличный жест. Браслет, к счастью, не отреагировал. Громов видел. Конечно, видел.

- Вежливая, - сказал он.

- Стараюсь соответствовать обстоятельствам.

- Получается.

Он остался у окна, не приближаясь. И это было правильно. Даже почти деликатно. Что раздражало, потому что я не хотела замечать его деликатность. Мне нужна была простая картина: опасный альфа, хам, проблема, держаться подальше, дождаться снятия связи, забыть. Но он то вспоминал про кота, то поправлял юридическую формулировку в мою пользу, то не подходил, пока я сама не разрешала, то честно говорил, что бояться его правильно. Для чудовища он слишком мешал с ненавистью.

Я налила себе воды из графина. Руки уже почти не дрожали.

- Вы правда знали моего отца? - спросила я.

Громов не повернулся.

- Да.

- Каким он был?

Вопрос вылетел неожиданно. Я не планировала спрашивать именно это. Хотела начать с фактов: когда, где, какие документы, почему встреча, кто ещё знал. Но вместо этого спросила как девочка, которой когда-то не хватило взрослых ответов и которая вдруг увидела человека, помнящего того, кого у неё забрали.

Громов молчал долго. За окном ветер шевелил мокрые ветки. Где-то в коридоре переговаривались охранники.

- Упрямый, - сказал он наконец.

Я невольно усмехнулась.

- Это семейное.

- Видно.

- Ещё?

- Не боялся смотреть туда, куда остальные не хотели.

- Звучит красиво, но непонятно.

- Он копал дело глубже, чем ему разрешали.

- Из-за вас?

- Не только.

- Из-за чего ещё?

Громов повернулся от окна. Красного света здесь не было, и в обычном холодном освещении он выглядел не менее опасным, но более настоящим. Не демоном из камеры. Уставшим человеком, которому очень долго не давали быть человеком.

- Из-за ложных связей, - сказал он.

Я нахмурилась.

- Парных?

- В том числе.

- То есть то, что произошло со мной…

- Может быть связано.

- Вы знали?

Он резко посмотрел на меня.

- Нет.

- Точно?

- Если бы знал, не подпустил бы тебя к печати.

- Почему я должна вам верить?

- Не должна.

Ответ снова был слишком ровным. Он не просил доверия. Не убеждал. Не играл в благородного обиженного. Просто поставил факт на стол, как оружие: не должна. И именно поэтому почему-то стало чуть легче верить. Манипуляторы обычно обижаются, когда им не верят. Громов, похоже, считал недоверие нормой. Почти уважал его.

- Но хотите, чтобы поверила?

- Хочу, чтобы ты выжила.

- Звучит драматично.

- Так и есть.

- Вы всегда так разговариваете? Короткими фразами, будто каждую выдаёте под расписку?

- Три года в одиночке не развивают любовь к длинным беседам.

Я прикусила губу. Опять он это сделал. Одной фразой обрубил шутку и оставил после неё пустоту. Я уставилась в стакан.

- Простите, - сказала я тихо.

- За что?

- За… не знаю. За глупую реплику.

- Она не глупая. Просто ты ничего не знаешь.

- Это вы сейчас меня утешили или оскорбили?

- Да.

Я подняла глаза. Он всё-таки улыбался. Едва заметно. Совсем немного. И, к сожалению, это ему шло. Чтоб ему пусто было.

- Невыносимый, - сказала я.

- Шумная.

- Опять?

- Это тоже не оскорбление.

- А что?

Он посмотрел на меня внимательнее.

- Признак жизни.

Я замолчала. На этот раз надолго. Потому что в его голосе не было ни флирта, ни насмешки. И мне вдруг стало очень неуютно от мысли, что для человека, который три года провёл среди бетона, рун и тишины, моя нервная болтовня может действительно звучать как что-то живое.

Спас меня стук в дверь. Не то чтобы я мечтала о новых бюрократических ужасах, но сейчас была готова обнять любого, кто прервёт этот странный разговор. В комнату вошёл Орлов с подносом: два стакана чая, пачка печенья, какие-то сэндвичи в пластиковой упаковке.

- Перекус, - сказал он. - Комиссия задерживается.

- Конечно задерживается, - сказала я. - Комиссии вообще питаются ожиданием простых людей.

Он поставил поднос на стол и посмотрел на Громова.

- Для вас тоже.

Громов кивнул.

- Спасибо.

Орлов явно не ожидал благодарности. Я тоже, если честно. Он чуть замялся, потом вышел, оставив нас с чаем, печеньем и той неловкостью, которая возникает, когда похитители нормальной жизни вдруг приносят тебе сэндвич с курицей.

Я взяла стакан. Чай был слишком сладкий. Печенье - дешёвое. Сэндвич - холодный. Всё это показалось лучшей едой на свете, потому что я вспомнила, что с утра кроме фальшивого кофе ничего не ела. Громов сел не на диван, а в кресло напротив, но наискосок, соблюдая дистанцию так старательно, что я снова разозлилась на себя за то, что заметила. Он взял сэндвич, но не стал есть сразу.

- Что? - спросила я с набитым ртом. - Боишься, что отравили?

- Нет.

- Тогда почему смотрите?

- Давно не ел нормальную еду.

Я медленно перестала жевать.

- Это нормальная?

Он посмотрел на пластиковый треугольник в руке.

- После изоляторной - да.

- А чем там кормят?

- Не спрашивай.

- Теперь точно хочу спросить.

- Зря.

- Настолько плохо?

- Достаточно, чтобы сэндвич из автомата казался праздником.

Я посмотрела на свой сэндвич. Потом на него. Потом отломила половину печенья и подвинула пачку ближе к нему.

- Берите. Праздник так праздник.

Он посмотрел на печенье. Потом на меня.

- Делишься едой с опасным оборотнем?

- Не обольщайтесь. Я просто не люблю это печенье. Оно как прессованная тоска.

- Всё равно спасибо.

- Не привыкайте к моей доброте. Она сегодня уже чуть не убила меня.

Он взял печенье. И это тоже было странно. Огромная рука, дешёвая пачка, тёмный браслет, старые ожоги. В этой картинке было что-то неправильное, почти болезненное. Как будто кто-то взял обложку с альфой, клеткой и красным светом, а потом внезапно вставил туда человеческую бытовую деталь, от которой вся поза начинала трескаться.

- Почему вас называют Громом? - спросила я, чтобы не молчать.

- Кто называет?

- В деле было прозвище. Гром. Или это журналисты придумали?

- Стая.

- Почему?

- Фамилия.

- Серьёзно? Я думала, там будет какая-то страшная история. Мол, в юности вы одним рыком остановили бурю, разорвали врагов и станцевали на развалинах.

- Разочарована?

- Немного.

- Я подрался в тринадцать с четырьмя старшими. После этого кто-то сказал, что я не рычу, а гремлю. Прилипло.

- Победили?

- Нет.

- О.

- Но они тоже не победили.

- Это как?

- Все лежали.

Я почему-то рассмеялась. Нормально, не истерично. Громов смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то почти тёплое, но тут же исчезло.

- А вас в детстве как называли? - спросил он.

- Меня? Лисой.

- Из-за имени?

- Из-за фамилии. Светлова, Лиза, Лиса. Дети не очень изобретательны, но жестоки последовательно.

- Подходит.

- Что именно? Лиса?

- Да.

- Потому что хитрая?

- Потому что маленькая, шумная и кусаешься, когда страшно.

Я подавилась чаем.

- Я не маленькая.

- Для меня - да.

- Это не аргумент, это ваша личная проблема роста.

- Я заметил.

- И я не кусаюсь.

Он посмотрел на меня так, что я сразу вспомнила свой палец, поднятый в его сторону, перепалки в секторе и желание писать жалобу на всё живое.

- Ладно, - сказала я. - Иногда кусаюсь. Но заслуженно.

- Удобная система.

- Не смейте цитировать меня против меня.

Он улыбнулся чуть шире. И вот тут связь предательски дрогнула. Нет, не болью. Чем-то другим. Словно невидимая нитка между нами натянулась не от расстояния, а от внимания. Я почувствовала жар под браслетом и резко отодвинула стакан.