- Потому что я немного задержусь.

- Лиза.

- Совсем немного. Возможно, до вечера. Возможно, на семь дней.

- Что?!

- Не кричи. Я сама уже кричала. Не помогло.

- Что значит на семь дней?

- Это сложно.

- Тебя задержали?

- Формально нет.

- Неформально?

- Неформально моя жизнь решила сменить жанр.

- Лиза!

Я закрыла глаза.

- Дин, покорми Барсика вечером, ладно? Ключ у тебя есть. И не давай ему много паштета, он потом делает вид, что умирает без добавки.

- Ты просишь меня покормить кота голосом человека, которого взяли в заложники.

- Меня не взяли в заложники.

Я посмотрела на браслет на руке.

- Кажется.

- Кто рядом с тобой?

- Все.

- Что значит все?

- Юристы, охрана, женщина, которая умеет разочаровываться сильнее Маргариты Павловны, и…

Я замолчала.

- И? - спросила Дина.

Громов повернул голову к мне. Очень медленно. И я поняла, что не хочу произносить его имя в трубку. Не потому, что боюсь. А потому что, если скажу, всё станет ещё реальнее.

- И причина задержки, - закончила я.

Дина молчала секунду.

- Это Громов?

Я не ответила.

- Лиза, только не говори мне, что ты контактировала с Громовым.

- Хорошо, не говорю.

- Ты контактировала с Громовым?!

- Дина, мне правда нельзя сейчас объяснять. Покорми кота. И если Семёнов попросит мой степлер, скажи, что я восстала из мёртвых и запрещаю.

- Я приеду.

- Нет.

- Лиза…

- Нет. Здесь тебе делать нечего. Я сама разберусь.

Громов чуть заметно поднял бровь. Я отвернулась.

- Слышишь? Сама. Разберусь.

- Ты всегда так говоришь перед тем, как всё идёт не так.

- Я знаю. Но иногда традиции надо уважать.

Мне пришлось отключиться, пока Дина не начала задавать вопросы, на которые я всё равно не могла ответить. Телефон забрали. Вместе с ним будто забрали последний кусок нормального мира: отдел, кофейный автомат, Дину, Барсика, мою квартиру с кривой полкой на кухне и жизнь, в которой главной проблемой были дедлайны, а не древняя кровь.

- Барсик, - сказал Громов негромко.

Я медленно повернулась.

- Что Барсик?

- Имя кота.

- И?

- Серьёзный зверь.

- Не смейте смеяться над моим котом.

- Я не смеюсь.

- Опять внутренне?

- Нет. Барсик - хорошее имя.

- Вы сейчас пытаетесь быть приятным?

- Нет.

- Получается странно.

- Учту.

- Не надо ничего учитывать. Вообще ничего обо мне не учитывайте.

- Поздно.

Это слово он сегодня говорил уже второй раз, и оба раза мне хотелось немедленно подать жалобу на судьбу.

Медицинский осмотр проходил в соседнем блоке. Меня усадили в кресло, подключили датчики к запястьям, вискам и груди, измерили давление, просветили браслет, заставили несколько раз встать, сесть, отойти от Громова на пять метров, потом на десять. На десяти в груди снова натянулась та самая струна, и монитор тревожно пикнул. Громов, которого держали у стены, напрягся так, что один охранник тут же поднял оружие.

- Всё нормально, - сказала я сквозь зубы.

- Нет, - сказал врач, маленькая сухая женщина с холодными руками. - Не нормально. Порог реакции ниже ожидаемого.

- А можно ожидать от меня что-нибудь поприятнее? Например, что я сейчас проснусь?

Она проигнорировала.

- Двенадцать метров пока максимум. Дальше начинается болевая реакция у гаранта и мышечное напряжение у объекта.

- У объекта мышечное напряжение, потому что он объект или потому что он смотрит так, будто сейчас кого-то убьёт?

Врач посмотрела на Громова поверх очков.

- Роман Владимирович, расслабьтесь.

- Не могу.

- Почему?

Он смотрел на меня. Не на врача.

- Ей больно.

Я резко отвернулась к монитору.

- Мне не больно. Мне неприятно.

- Уровень реакции говорит о боли, - сказала врач.

- Уровень реакции не знает, какая у меня богатая внутренняя жизнь.

- Ближе, - распорядилась она.

Громов сделал шаг. Потом ещё. На восьми метрах боль ослабла. На шести исчезла. Я ненавидела своё тело за предательство. Бюрократическую печать - за инициативность. Громова - за то, что он молчал и всё понимал. Врача - за то, что она записывала мои показатели с выражением человека, наблюдающего редкий лабораторный феномен. Себя - за то, что где-то в самой глубине, под страхом, злостью и абсурдом, мне становилось спокойнее, когда он подходил ближе.

Это было самое неприятное.

Не химия. Не «ах, какой мужчина». Не дурацкая дрожь от его взгляда, хотя она тоже была, и я честно планировала отрицать её до последнего вздоха. Неприятным было именно спокойствие. Будто рядом с этим опасным, огромным, невозможным человеком мир почему-то переставал рассыпаться. Как будто сама связь, будь она проклята, не только тянула и жгла, но и шептала телу: вот здесь безопасно.

Разум, разумеется, был против. Разум стоял на столе, махал красным флагом и кричал: «Лиза, это альфа-рецидивист, бывший глава стаи, человек, который сломал кому-то три ребра в суде, и вообще ты его знаешь меньше часа!» Тело отвечало: «Зато рядом не болит». Тело сегодня было идиотом.

После осмотра врач выдала заключение: физически я стабильна, магических признаков нет, связь активная, дистанция до дальнейшей адаптации - не более двенадцати метров, резкий разрыв запрещён, ночное наблюдение желательно. Ночное. Наблюдение. Я зацепилась именно за это слово.

- Простите, какое наблюдение?

- Если вас оставят в административном блоке, датчики будут отслеживать состояние дистанционно.

- А если меня не оставят?

Врач посмотрела на Инессу Марковну. Та, в свою очередь, посмотрела на Виктора Сергеевича. Виктор Сергеевич посмотрел куда-то в сторону, будто там внезапно появилась прекрасная возможность умереть и не участвовать в разговоре.

- Этот вопрос решит комиссия, - сказала Инесса Марковна.

- А комиссия когда?

- Через час.

- А до этого?

- До этого вы будете находиться в комнате ожидания под наблюдением.

- С ним?

- Да.

- Почему не в разных комнатах через стенку?

- Двенадцать метров, - напомнила врач.

- Отлично. Посадите его в соседний кабинет.

Громов, стоявший у двери, сказал:

- Боишься остаться со мной в одной комнате?

- Да.

Он замолчал. Не ожидал. И я сама не ожидала, что отвечу честно. Слова вышли раньше, чем включилась защитная насмешка. В комнате снова стало тихо, но теперь иначе. Без комизма. Без перепалки. Громов смотрел на меня, и в его лице впервые не было ни тени улыбки.

- Правильно, - сказал он.

Вот это было совсем не то, что я ожидала.

- Что?

- Правильно, что боишься.

- Вы сейчас зачем это сказали?

- Чтобы ты не решила, что я безопасный, потому что не тронул тебя при охране.

- Я и не решила.

- Хорошо.

- Вы специально пытаетесь сделать всё хуже?

- Нет. Лучше.

- Каким образом?

- Честностью.

Я медленно выдохнула.

- Честность у вас какая-то с зубами.

- Другой нет.

И вот опять. Опять этот короткий ответ, после которого невозможно было просто отшутиться. Потому что за ним чувствовалась не поза, а жизнь, в которой действительно не осталось другой честности, кроме зубастой. Я не хотела понимать его. Не сейчас. Не в первый день. Не после печати, браслета, отца и семидневного приговора. Понимание - опасная вещь. Сначала ты просто замечаешь, что человек не только чудовище, потом начинаешь видеть причины, потом оправдания, потом уже сидишь ночью на кухне и думаешь, что у него, возможно, тоже болит. Нет уж. Спасибо. У меня и своих проблем достаточно.

Комната ожидания в административном блоке оказалась почти уютной, если забыть, что снаружи стояла охрана, а внутри со мной находился мужчина, которого нельзя было выпускать из поля зрения контура. Диван, стол, два кресла, чайник, шкаф с одноразовыми стаканчиками, окно с решёткой и вид на внутренний двор изолятора. Во дворе серые бетонные дорожки пересекали мокрую траву, вдоль забора стояли прожекторы, а за забором темнела полоска леса. Странно было видеть лес рядом с этим местом. Лес всегда казался мне чем-то свободным, живым, не поддающимся учёту. Здесь же он выглядел как декорация за пределами клетки.