- Что? - спросил Громов.

- Ничего.

- Лиза.

- Елизавета Андреевна.

- У тебя пульс поднялся.

- А вы теперь ещё и мой пульс чувствуете?

- Немного.

- Прекрасно. Может, вам ещё список моих мыслей выдать? Там много интересного про то, куда вам стоит отправиться.

- Мысли не чувствую.

- Слава богу.

- Но запах меняется.

Я замерла.

- Не надо.

- Что?

- Не надо говорить про запах. Вообще. Никогда. Это ужасно неловко.

- Для оборотней нормально.

- Для людей нет. У людей есть личные границы. Стены. Двери. Дезодорант. Социальные нормы.

- У оборотней тоже есть нормы.

- Например, говорить женщине, что она пахнет домом?

Он отвёл взгляд.

Попала.

Я поняла это сразу. Наконец-то не он меня сбил, а я его. Маленькая победа, но в условиях оккупации личной жизни любая победа важна.

- Вы ведь сами не поняли, почему сказали, - произнесла я тише.

- Понял.

- И?

- Не скажу.

- Почему?

- Потому что ты испугаешься сильнее.

- Поздно.

- Нет.

В его голосе было что-то такое, от чего я перестала улыбаться.

- Что это значит?

Он положил недоеденное печенье на стол.

- Когда оборотень говорит, что кто-то пахнет домом, это не романтика. Не красивая фраза. Это глубже. Опаснее. Дом - это место, куда зверь возвращается. То, что он защищает. То, что может сделать его слабым.

Я медленно вдохнула.

- И вы решили, что я должна это знать?

- Ты спросила.

- Я много чего спрашиваю. Это не значит, что мне надо отвечать так, будто вы вручаете мне гранату без инструкции.

- Инструкции нет.

- Конечно нет.

Я встала и отошла к окну. Браслет мигнул жёлтым. Я остановилась. Двенадцать метров, будь они прокляты. За окном серый двор, мокрая трава, забор, лес. В стекле отражался Громов. Он не повернулся, но я видела, что он смотрит на меня через отражение.

- Я не хочу быть вашим домом, - сказала я.

- Я не просил.

- Но сказали.

- Да.

- И что мне теперь с этим делать?

- Ничего.

- Ничего?

- Семь дней. Проверка. Снятие связи. Ты вернёшься к коту и принтеру.

Я повернулась.

- А вы?

Он пожал плечом.

- А я посмотрю, кто решил использовать твою кровь.

- Вы так спокойно говорите «использовать твою кровь», будто речь о скидочной карте.

- Не спокойно.

- А как?

Он поднял глаза. И вот там, в глубине серого, на мгновение стало темно.

- Я очень не спокойно говорю.

Комната опять будто сжалась. Я поняла, что он злится. Не шумно, не вспыльчиво. Глубоко. Тихо. Так злится не человек, который собирается хлопнуть дверью. Так злится тот, кто умеет ждать, искать и ломать уже потом, когда точно поймёт, кому ломать. И самое неприятное - эта злость была не против меня.

Снова стук в дверь. На этот раз вошла Инесса Марковна. Лицо у неё было таким, что я сразу поняла: комиссия прошла плохо. Не «мы всё решили и вы сейчас поедете домой». Скорее «мы нашли новый способ сделать вашу жизнь ещё более юридически захватывающей».

- Решение принято, - сказала она.

Я села обратно, хотя ноги стали ватными.

- И?

Инесса Марковна посмотрела сначала на меня, потом на Громова.

- Роман Громов переводится из режима внутреннего содержания в режим внешнего временного надзора. На семь дней. Гарант - Светлова Елизавета Андреевна. Место пребывания - квартира гаранта, если она соответствует минимальным требованиям безопасности. До выезда группа проверит адрес. В случае несоответствия будет предоставлена служебная квартира.

Я слушала и чувствовала, как реальность медленно, с хрустом, складывается в очень некрасивую фигуру.

- Подождите, - сказала я. - Моя квартира?

- Да.

- Моя личная квартира?

- Да.

- Где мой кот, мои вещи, мой чайник и соседка Валентина Степановна, которая вызывает полицию, если кто-то громко чихает после десяти?

- Если адрес будет признан пригодным, да.

Громов молчал. И это молчание вдруг стало особенно подозрительным.

- А вы что молчите? - спросила я. - Вас всё устраивает?

- Нет.

- Правда?

- Правда.

- Тогда скажите им.

Он посмотрел на Инессу Марковну.

- Это плохое решение.

- Это единственное решение, которое не нарушает условия контура и не оставляет тебя в изоляторе, где каждая стена будет конфликтовать с кровью гаранта, - ответила она. - Служебная квартира сейчас хуже: её адрес знают слишком многие. Квартира Светловой не фигурировала в материалах дела до сегодняшнего дня.

- Уже фигурирует, - сказал Громов.

- Поэтому проверка будет немедленной. Охрана - скрытая. Браслеты - активны. Нарушение дистанции - фиксируется. Любая попытка покинуть адрес без согласования - возврат в изолятор для тебя и медицинский блок для неё.

- Для меня? - переспросила я.

- При резком разрыве связи возможны последствия.

- Вы так говорите, будто я зарядное устройство.

- Скорее предохранитель, - сказал Павел Игоревич, появляясь за её спиной с планшетом.

Я медленно повернула к нему голову.

- Павел Игоревич.

- Да?

- Исчезните.

- Понял.

Он сделал шаг назад.

Громов встал.

- Я не поеду к ней.

В комнате снова стало тихо. Я посмотрела на него с удивлением, которое почему-то оказалось не таким радостным, как должно было быть.

- Что значит не поедете?

- То и значит.

- А боль? Контур? Семь дней?

- Решим иначе.

- Как?

Он не ответил. Инесса Марковна ответила вместо него:

- Никак. Он не хочет вести опасность в ваш дом.

Вот оно. Просто. Без романтической упаковки. Без «малышки». Без игры. Не хочет вести опасность в мой дом. И я вдруг увидела всю картину с другой стороны. Не я одна была втянута в его дело. Его тоже привязали к незнакомой женщине, к её квартире, к её коту, к её нормальной жизни, которую теперь могут заметить те, кто три года назад, возможно, убрал моего отца и посадил его в клетку. Для меня он был угрозой. Но для него угрозой было всё, что идёт за ним следом.

И, конечно, именно в этот момент мне надо было разозлиться. Потому что сострадание - роскошь, которую нельзя позволять себе рядом с альфой из клетки.

- Послушайте, Роман Владимирович, - сказала я, вставая. - Вы, конечно, можете изображать благородное чудовище, которое не хочет портить мне коврик у двери своим опасным прошлым, но давайте уточним. Вы уже испортили мне день, неделю, рабочие отношения и, возможно, семейную историю. Не надо теперь делать вид, что именно вы будете решать, что для меня опасно, а что нет.

Он повернулся ко мне. Медленно.

- Я знаю, что опасно.

- За меня не знаете.

- Знаю достаточно.

- Нет. Вы знаете камеры, стаи, старые дела и как звучат стены, когда человек три года сидит один. А я знаю свою квартиру, свою соседку, своего кота и свою способность не умирать там, где все уже заранее за меня решили, что я жертва.

Его взгляд потемнел.

- Ты не понимаешь, во что попала.

- Так объясните.

- Не здесь.

- Все сегодня только это и говорят.

- Потому что здесь стены слушают.

Я замолчала. Внутри стало холодно. Не метафорически. По-настоящему.

Инесса Марковна не стала возражать.

Виктор Сергеевич, стоявший у двери, слишком быстро отвёл взгляд.

Ох.

Вот так, значит.

- Стены слушают, - повторила я. - В специзоляторе?

- Особенно в специзоляторе, - сказал Громов.

Я посмотрела на Инессу Марковну. Она выдержала мой взгляд, но ничего не сказала. А молчание умных взрослых людей, как я уже сегодня усвоила, обычно хуже сирены.

- Отлично, - сказала я. - Тогда тем более поедем ко мне. У меня стены слушают только Валентину Степановну, и та слышит плохо, когда сериал начинается.

Громов смотрел на меня долго. Потом сказал:

- Ты упрямая.

- Семейное. Вы сами сказали.

- Это плохо кончается.