- Мне сказали, что он уволился до вашей посадки, - сказала я.
- Тебе солгали.
В комнате стало очень тихо.
- Осторожнее, Роман, - предупредила Инесса Марковна.
- Она всё равно узнает.
- Не здесь.
- Как мило, - сказала я. - Все опять знают что-то обо мне, кроме меня.
Виктор Сергеевич вмешался:
- Биография родственников Светловой не имеет прямого отношения к текущей процедуре.
Громов медленно повернул к нему голову.
- Имеет.
- На каком основании?
- Андрей Светлов был одним из тех, кто считал, что меня подставили.
Если бы он ударил кулаком по столу, эффект был бы слабее. Я даже не сразу поняла смысл. Слова дошли с задержкой. Подставили. Отец. Дело Громова. Красный уровень риска. Убийство главы «Северных». Три года в камере. Папка, которую Маргарита Павловна сунула мне в руки. Моя кровь, которую древняя печать почему-то приняла.
- Нет, - сказала я тихо. - Подождите. Вы хотите сказать, что мой отец участвовал в пересмотре вашего дела?
- Не в пересмотре.
- А в чём?
Громов посмотрел на Инессу Марковну. Та едва заметно покачала головой. Он вернул взгляд ко мне.
- В попытке не дать ему стать приговором.
У меня внутри всё похолодело.
- А потом он исчез, - сказала я.
Громов ничего не ответил. И это было хуже любого ответа.
- Нет, - повторила я уже злее. - Нет. Не надо делать такое лицо. Я не героиня трагического семейного расследования. Я младший специалист, которого сегодня послали с папкой. Если у вас есть информация о моём отце, вы скажете её нормально. Сейчас.
- Лиза…
- Елизавета Андреевна, - отрезала я. - Мы же договорились.
- Мы не договаривались.
- Тогда я договорилась сама с собой, и это самый надёжный договор в этой комнате.
Громов смотрел на меня несколько секунд. Потом сказал:
- Я не знаю, что с ним стало. Но он не увольнялся добровольно.
Я почувствовала, как пальцы сжимаются на стакане. Пластик тихо хрустнул.
- Откуда вы знаете?
- Потому что за два дня до моего ареста он сказал, что нашёл доказательство. А за день до ареста не пришёл на встречу.
- Какую встречу?
- Со мной.
- Зачем?
- Чтобы передать документы.
Я коротко рассмеялась. Очень неприятно. Не потому, что было смешно, а потому что мозг отказался сразу принимать новую реальность без какого-нибудь нервного шума.
- Конечно. Документы. В нашей семье все проблемы начинаются с документов.
Инесса Марковна положила ладонь на стол.
- Сейчас мы не можем обсуждать обстоятельства старого дела без доступа к материалам. Елизавета, я понимаю, что это важно, но в данный момент первичная задача - ваша безопасность и юридический статус Романа.
- Моя безопасность? - переспросила я. - Моя безопасность закончилась в тот момент, когда кто-то решил отправить меня в изолятор вместо старшего куратора. Кстати, кто именно это решил?
Виктор Сергеевич тут же отвёл взгляд. Очень быстро. Но я заметила. И Громов заметил. И Инесса Марковна заметила. В комнате будто стало на градус холоднее.
- Направление было согласовано Бюро, - сказал Виктор Сергеевич.
- Кем?
- Вашим руководством.
- Маргаритой Павловной?
- Не только.
- Что значит «не только»?
- Список согласования мы запросим, - сказала Инесса Марковна. - Не сейчас.
- Нет, именно сейчас. Потому что я начинаю подозревать, что моя кровь оказалась здесь не совсем случайно.
Павел Игоревич перестал печатать. Орлов у стены напрягся. Громов стал неподвижен, как камень перед обвалом.
Виктор Сергеевич медленно сказал:
- Вы делаете опасные выводы на основании стресса.
- Я делаю выводы на основании того, что меня, сотрудника с самым низким допуском, отправили к заключённому, у которого, как вы сами сказали, нет стандартных протоколов. При этом никто не предупредил меня о родовой печати, о крови, о риске активации, о том, что мой отец был связан с его делом. Это не стресс. Это арифметика.
Громов смотрел на меня уже без насмешки. И, кажется, впервые за всё время не как на шумную проблему, а как на человека, который быстро перестаёт быть удобной дурочкой с папкой.
- У тебя хороший язык, - сказал он.
- Я не разрешала его оценивать.
- И голова работает.
- Это вас удивляет?
- После первого впечатления - да.
- Вы невыносимы.
- Уже говорил.
- А я повторяю для протокола.
Павел Игоревич по инерции потянулся к планшету.
- Не записывайте это! - рявкнули мы с Громовым одновременно.
На секунду в комнате повисло странное молчание. Орлов отвернулся к стене, но я была почти уверена, что он улыбается. Инесса Марковна устало прикрыла глаза.
- Прекрасно, - сказала я. - У нас уже синхронизация раздражения. Это входит в признаки парной совместимости?
- Неофициально - да, - пробормотал Павел Игоревич и тут же побледнел.
Я медленно повернулась к нему. Он вжался в стул.
- Простите.
- Павел Игоревич, вы сегодня слишком часто извиняетесь. Это подозрительно.
- Я юрист. Это профессиональное.
И, к сожалению, мне стало смешно. Ненадолго, неправильно, но стало. Смех вышел тихим и нервным, зато на секунду позволил вдохнуть глубже. В комнате будто ослабла удавка. Даже Громов отвёл взгляд к окну, словно решил не замечать, что я почти сорвалась.
Инесса Марковна воспользовалась паузой.
- Елизавета, сейчас вам нужно подписать первичный акт. Он не закрепляет пару, не подтверждает совместимость и не лишает вас прав. Он фиксирует факт активации контура и временные ограничения, необходимые, чтобы вы оба остались живы до решения комиссии.
- Великолепная рекламная подача. «Подпишите, чтобы остаться живы». У вас буклетов случайно нет?
- Есть только акт.
Павел Игоревич развернул ко мне планшет. На экране был длинный документ, написанный тем самым языком, который люди придумали, чтобы человеческая боль выглядела как пункт 4.3.2. Я пробежала глазами первые строки. «Светлова Елизавета Андреевна добровольно подтверждает информированность о временном статусе внешнего гаранта…» Добровольно. Конечно. Обожаю добровольность под охраной, рядом с альфой и с угрозой сердечного ритма при дистанцировании.
- Я хочу внести замечание, - сказала я.
Павел Игоревич оживился.
- Какое?
- Что добровольность в данном случае обусловлена отсутствием вменяемой альтернативы.
Он быстро напечатал.
- Ещё?
- Что я требую служебного расследования по факту направления младшего специалиста к заключённому с нестандартным родовым контуром.
Он напечатал.
- Ещё?
- Что объект… - Я посмотрела на Громова. - Что Роман Владимирович ведёт себя провокационно.
- В каком смысле? - спросил Павел Игоревич.
- Во всех.
- Это неконкретно.
- Зато ёмко.
Громов наклонился чуть вперёд.
- Тогда внеси, что гарант ведёт себя шумно, не выполняет инструкции и провоцирует объект.
- Я? Провоцирую?
- Да.
- Чем?
- Дышишь.
Павел Игоревич замер с пальцами над экраном.
- Это вносить?
- Нет! - сказала я.
- Да, - сказал Громов.
- Павел Игоревич, если вы это внесёте, я найду способ объявить ваш планшет соучастником.
Он убрал руки от экрана.
- Не вношу.
Инесса Марковна, кажется, уже жалела, что не оставила нас в секторе тринадцать под сиреной. Там хотя бы всё было ясно: угроза, протокол, оружие. А здесь приходилось иметь дело с нами живыми, говорящими и почему-то не желающими вести себя как взрослые участники юридической процедуры.
Документ я всё-таки подписала. Электронной подписью, раненым пальцем, потому что устройство снова требовало биометрию, и я минуту спорила с ним как с личным врагом. На этот раз кровь не понадобилась, иначе я бы, наверное, устроила скандал такого масштаба, что родовой контур сам бы попросил прощения. После моей подписи документ повернули к Громову. Он прочитал гораздо быстрее, чем я ожидала. Впрочем, я вообще почему-то ожидала от него больше зверя, меньше человека, умеющего быстро читать юридические формулировки.
