Мы миновали помещение наблюдения, и я краем глаза увидела, как операторы таращатся в мониторы. Один даже приоткрыл рот. На экранах, наверное, всё происходящее выглядело особенно эффектно: маленькая сотрудница Бюро с папкой, рядом вооружённая охрана, за ней огромный альфа, впервые вышедший из камеры за три года. Я поймала своё отражение в стекле. Светло-каштановые волосы растрепались, лицо бледное, глаза слишком большие, губы сжаты. Ни тебе роковой героини, ни магической избранницы, ни женщины, которая уверенно входит в жизнь опасного мужчины и меняет его судьбу. Скорее девица, которая утром не успела нормально накраситься, а теперь вынуждена решать вопросы древнего оборотничьего права.

- Не отставай, - негромко сказал Громов за моей спиной.

Я не обернулась.

- Ещё раз скажете мне, что делать, и я отстану назло.

- Будет больно.

- Мне или вам?

- Обоим.

- Тогда потерпите.

- Уже терплю.

Я всё-таки обернулась. Ошибка. Он шёл близко, слишком близко для человека, которого хочется игнорировать. В красноватом свете коридора его глаза казались темнее, почти стальными. На лице не было улыбки, но в углу рта жило подозрение на неё. Ужасный человек. Нечеловек. Объект. Как угодно.

- Вы терпите? - спросила я. - Вы?

- Да.

- Что именно?

Он опустил взгляд на меня. Не вниз, как на мелочь. Просто из-за роста иначе было невозможно. И от этого стало ещё неприятнее, потому что я вдруг остро осознала, какая между нами разница в габаритах. Мне бы потребовалась стремянка, чтобы смотреть на него свысока. Желательно железная. С острым краем.

- Желание сказать тебе, что ты очень шумная, - ответил он.

- А я терплю желание сказать вам, что вы очень самодовольный.

- Не терпишь. Уже сказала.

- Это была демоверсия.

- Жду полную.

Орлов, шедший рядом, тихо произнёс:

- Я прошу вас обоих. Очень прошу.

И в его голосе было столько усталости, что я почти устыдилась. Почти. Потому что, как известно, стыд плохо приживается там, где процветает паника.

Юридический сектор оказался неожиданно светлым. После бетонных коридоров, рун, камер и красной тревожной подсветки помещение выглядело почти как обычный офис: серые стены, столы, стеклянные перегородки, несколько рабочих мест, кофемашина, шкафы с документами, экран для совещаний. Только на окнах вместо жалюзи были тонкие серебристые решётки, а у двери стояли два охранника. Видимо, чтобы посетители не забывали: офис офисом, а если что, вас тут всё равно пристрелят, свяжут или юридически стабилизируют.

Меня усадили за длинный стол. Громова посадили напротив, но не прямо напротив меня, а немного наискосок, будто кто-то пытался соблюсти и безопасную дистанцию, и требования проклятого контура. Получилось плохо. Я всё равно чувствовала его. Если бы меня попросили закрыть глаза и показать, где он, я бы ткнула пальцем без ошибки. Это бесило сильнее всего. Даже сильнее, чем его улыбка. Улыбка хотя бы была на лице. А это было внутри.

Инесса Марковна села во главе стола. Виктор Сергеевич остался стоять, всем видом показывая, что садиться вместе с виновниками бедствия ниже его достоинства. Юрист, который представился как Павел Игоревич, устроился рядом с планшетом, несколькими распечатками и выражением человека, которому хочется назад в университет, даже если там сессия. Орлов встал у стены. Охрана заняла места у двери. На стол передо мной положили стакан воды. Я выпила половину залпом, хотя вода была комнатной температуры и на вкус напоминала трубопроводную тоску.

- Итак, - сказала Инесса Марковна, складывая руки перед собой. - Зафиксируем основные обстоятельства. Сегодня в десять пятьдесят семь сотрудник Бюро магического надзора Светлова Елизавета Андреевна прибыла в специзолятор «Северный контур» для передачи пакета документов по делу Романа Владимировича Громова. В одиннадцать тридцать две при проведении процедуры подтверждения доставки произошла непредусмотренная активация родового контура заключённого. Кровь Светловой Елизаветы Андреевны была принята контуром как кровь внешнего гаранта, после чего первичное ограничение камеры было снято. Контур стабилизирован через добровольный физический контакт. Срок первичного решения - семь дней.

- Звучит почти прилично, - сказала я. - Если убрать тот момент, где я случайно открыла клетку с альфой.

- Камеру, - поправил Павел Игоревич.

- Что?

- Формально это камера. Клетка - термин эмоциональный и юридически некорректный.

Я посмотрела на Громова.

- Вам принципиально? Камера или клетка?

Он опёрся спиной о стул. Стул выглядел нервно.

- Нет.

- Вот видите, Павел Игоревич. Объект не против эмоционального термина.

- Я бы попросил не называть Романа Владимировича объектом в рамках личного диалога, - осторожно сказал юрист.

- Почему? Все остальные называют.

- В рамках протокола. Но теперь ваши отношения осложнены гарантийной связью.

- У нас нет отношений.

Громов поднял взгляд.

- Нет?

- Нет.

- Совсем?

- Совсем.

- А связь есть.

- Связь не считается. Это производственная травма.

Павел Игоревич быстро что-то записал. Я не выдержала:

- Вы это сейчас серьёзно записали?

- Любые формулировки сторон могут иметь значение.

- Тогда запишите: сторона Светлова считает происходящее полным бредом.

Он посмотрел на Инессу Марковну. Та кивнула. Павел Игоревич записал. Я не знала, смеяться или начинать рыдать.

- Теперь главное, - продолжила Инесса Марковна. - Нам необходимо определить, почему контур принял именно вашу кровь. У вас были контакты с родом Громовых? Стаями? Оборотнями? Родственными линиями?

- Нет.

- Подумайте внимательно.

- Я бы запомнила, если бы в моей жизни уже были огромные бородатые оборотни с древними печатями.

Громов посмотрел на меня поверх стола.

- Огромные бородатые?

- Это не комплимент.

- Тогда заберу обратно.

- Я вас вообще не отдавала.

- Елизавета Андреевна, - сказала Инесса Марковна.

- Простите. Нет. Не было. Я из обычной семьи. Мама бухгалтер. Отец… - Я запнулась. Не потому, что собиралась скрывать семейную драму от специзолятора, а потому что слово «отец» до сих пор оставалось во мне чем-то вроде старой занозы. Не болит каждую секунду, но стоит задеть - и сразу вспоминаешь, что она там. - Отец работал в Бюро. Давно. Потом ушёл.

Громов едва заметно изменился. Не лицом даже. Всем телом. До этого он сидел тяжело и спокойно, а теперь в нём что-то сжалось. Как у зверя, который услышал знакомый звук в лесу.

Инесса Марковна заметила это одновременно со мной.

- Фамилия отца?

Я посмотрела на неё. Почему-то мне стало неприятно. Очень.

- Светлов Андрей Михайлович.

На этот раз Громов не смог скрыть реакцию. Он медленно выпрямился. Его глаза стали совсем другими. Не насмешливыми, не холодными, не оценивающими. Острыми.

- Андрей Светлов? - спросил он.

Мне не понравилось, как он произнёс имя отца. Слишком уверенно. Слишком лично.

- Вы его знали?

Громов молчал. И вот это молчание было ответом само по себе.

- Роман, - сказала Инесса Марковна.

Он перевёл взгляд на неё, но отвечал мне:

- Знал.

Одно слово. Сухое. Тяжёлое. Как камень, упавший в воду.

Я выпрямилась.

- Откуда?

- Он вёл часть моего дела.

- Неправда.

- Почему?

- Потому что отец ушёл из Бюро раньше. До вашего дела.

- Кто тебе это сказал?

Я открыла рот. И закрыла. Потому что ответ был очевидный: мама, архивная справка, официальная версия, старые разговоры взрослых, которые замолкали, когда я входила в комнату. Отец не просто ушёл. Отец исчез из нашей жизни так аккуратно, как исчезают люди, о которых потом не любят говорить. Сначала были ночные звонки, потом командировки, потом мама с каменным лицом и фраза: «Папа больше не работает в Бюро». Потом вещи, собранные в коробку. Потом тишина. Я тогда была подростком и решила, что у взрослых своя отвратительная жизнь, в которой они могут предавать друг друга, исчезать и оставлять после себя только долги, старую куртку и запах табака в прихожей. Позже я пыталась искать документы. Нашла мало. Слишком мало для человека, который официально просто ушёл.