— Могла. У него был неправильный воротник.

Люциус усмехнулся, но усмешка вышла злой, горькой. Он прошёлся по кабинету, и каждый его шаг отдавался тяжёлым эхом в тишине. Лена слышала, как скрипит под его сапогами половица — та самая, на которую она уже год наступала и всё никак не могла починить.

— Ты спасла меня из-за воротника, — сказал он, останавливаясь.

— Я спасла тебя из-за интуиции, которая никогда меня не подводила, — ответила Лена. — А воротник был просто подсказкой.

Она почувствовала, как у неё задрожали пальцы, и спрятала их в складках юбки.

— Ты не понимаешь, — сказал Люциус. Голос его вдруг сорвался, стал тише, почти хриплым. — Ты не понимаешь, что ты для меня.

Лена замерла.

Эти слова ударили её под дых сильнее любого обвинения. Она хотела спросить «что значит „что ты для меня“?», но язык прилип к нёбу.

— Ты не должна была рисковать, — повторил он, избегая её взгляда.

— А ты не должен был допускать, чтобы твой дворец кишел заговорщиками! — выкрикнула Лена.

Голос дрожал, но теперь уже не от страха — от злости, которая наконец вырвалась наружу.

— Если бы ты нормально следил за своим королевством, мне бы не пришлось выбегать из-за колонн и падать в твоих ногах!

Люциус побледнел. Не просто побледнел — его лицо стало серым, будто он потерял много крови. Лена видела, как дёрнулась жилка у него на виске. Маленькая, синяя, пульсирующая в такт бешеному сердцу.

— Ты считаешь, что это моя вина? — спросил он очень тихо.

— Я считаю, что это общая проблема! — крикнула Лена. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты триста лет сидел на троне и думал, что достаточно просто сжигать врагов! А они тем временем плодились, как тараканы! Размножались в темноте, пока ты не смотрел!

— Я поддерживал порядок! — рявкнул он.

Он сделал шаг к ней — и Лена увидела, как под его кожей заходили желваки. Челюсть была сжата так сильно, что, казалось, зубы могли рассыпаться в крошку.

— Какой порядок? — Лена рванула папку, выхватила первый попавшийся лист и тряхнула им перед его носом. — Вот твой порядок! Три склада золотых штор! Министры, которые воруют как не в себя! Заговорщики, которые спокойно гуляют по твоему дворцу и травят тебя на глазах у трёхсот гостей!

Она дышала тяжело, прерывисто. Лист бумаги дрожал в её руке вместе с пальцами.

— Ты забываешься, — тихо сказал Люциус.

В его голосе появились ледяные нотки, которые Лена слышала раньше только в тронном зале. Там, где дракон разговаривал с приговорёнными к смерти. Холодный, равнодушный голос существа, которое старше любой человеческой памяти.

Но Лена не испугалась. Злость пересилила страх. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, как горят щёки, как дрожат колени — но отступить не могла.

— Нет, это ты забываешься! — сказала она. — Ты — император. Твоя обязанность — защищать империю. А вместо этого какой-то Верден чуть не отправил тебя на тот свет на глазах у трёхсот аристократов, которые теперь рассказывают внукам, как дракон упал в обморок от женской груди!

— И ты бросилась спасать меня, хотя могла погибнуть! — Он почти кричал.

— А что мне надо было делать? Стоять и смотреть?!

— Да! — рявкнул Люциус.

Тишина стала оглушающей. Где-то за окном крикнула ночная птица — резко, надрывно. Свеча на столе моргнула, будто испугалась, и оплывший воск капнул на бумаги. Лена смотрела на Люциуса, и в её глазах медленно гас свет. Не злость уходила. Что-то другое. Что-то тёплое и хрупкое, что росло между ними последние месяцы.

Люциус сам испугался своего слова. Лена видела это по тому, как дёрнулась его рука, как он на секунду прикрыл глаза, будто надеялся, что можно всё отмотать назад.

— Ты хочешь, чтобы я стояла и смотрела, как ты умираешь? — спросила она.

Голос сорвался. Она ненавидела себя за эту дрожь, за то, что слёзы подступили к горлу, за то, что не могла их проглотить.

— Ты правда этого хочешь?

Люциус открыл рот. Закрыл. Отвернулся к стене.

— Нет, — сказал он наконец.

Так тихо, что Лена едва расслышала. Но услышала.

Она выдохнула — и только сейчас поняла, что всё это время не дышала.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — сказал он, и в его голосе наконец проступило что-то человеческое. Боль, страх, отчаяние — всё то, что драконы прячут за столетиями величия. — Я не могу… я не переживу, если с тобой что-то случится.

Лена отвернулась к окну.

Слёзы всё-таки потекли. Она вытерла их рукавом, быстро, грубо, надеясь, что он не заметит. Но он заметил. Потому что в тишине кабинета было слышно даже её прерывистое дыхание.

— Ты не можешь контролировать всё, — сказала она, глядя в стекло. — И ты не можешь запретить мне рисковать, если это нужно для дела.

— Твоё дело — сидеть в кабинете и проверять бумаги, — возразил он, но в его голосе уже не было льда.

— Моё дело — спасать твою империю, — ответила Лена. — Даже если ты сам этого не замечаешь. Даже если для этого придётся падать в твоих ногах на глазах у трёхсот аристократов.

Он подошёл ближе — так близко, что Лена почувствовала его дыхание на своей шее. Горячее, прерывистое, совсем не драконье. Но не коснулся. Просто стоял рядом и молчал.

— Я не хочу тебя потерять, — прошептал он.

— Тогда помоги мне, — ответила Лена, не оборачиваясь. — Не отстраняй. Не прячь. Помоги. И, может быть, в следующий раз я не буду падать тебе под ноги, потому что охрана сама заметит неправильные воротники.

Люциус молчал долго.

Так долго, что Лена уже решила, что он ушёл. Потом она услышала его шаги к двери.

— Я подумаю, — сказал он на пороге.

— Если ты ещё раз бросишься под пули…

— Что?

— Я прикажу запереть тебя в башне.

Лена не выдержала и тихо фыркнула. Сквозь слёзы, сквозь злость, сквозь всё.

— Ты не посмеешь, — сказала она.

— Посмей только проверить, — ответил он, и в его голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на прежнюю, знакомую насмешку.

Он вышел и закрыл дверь. Аккуратно, без хлопка, но от этого аккуратного движения у Лены внутри всё оборвалось. Потому что тишина после хлопка — это одна тишина. А тишина после того, как дверь закрыли бережно, боясь потревожить, — совсем другая.

Она осталась одна в кабинете. Смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Злые, обидные, совершенно ненужные.

Она вытерла лицо и села обратно в кресло.

Ноги тряслись. Руки тряслись. Даже голос, если бы она попробовала заговорить, наверное, тоже бы затрясся.

Через минуту дверь открылась снова, и вошла Нисса. С двумя кружками чая и выражением лица человека, который слышал всё и теперь пришёл спасать ситуацию.

— Я слышала крики, — сказала она, ставя одну кружку перед Леной, а вторую оставляя себе.

— Весь дворец слышал, — простонала Лена, беря чай обеими руками — так, чтобы скрыть дрожь.

— Не весь, — поправила Нисса, устраиваясь на стуле поудобнее. — Только половина. Вторая половина пока только догадывается. Но к вечеру все будут в курсе. Это же дворец, здесь сплетни распространяются быстрее чумы.

Лена вытерла слёзы тыльной стороной ладони и сделала глоток. Чай был слишком горячим, но она не почувствовала.

— Мы поссорились. По-настоящему.

— Из-за того, что ты спасла ему жизнь? — уточнила Нисса.

— Он злится, что я рисковала.

— А ты злишься, что он не ценит твою помощь.

— Я злюсь, что он не видит, как всё плохо, — Лена отставила чашку и уронила голову на руки. — Он думает, что его драконья сила решает всё. А на самом деле империя гниёт изнутри. И я — единственная, кто это замечает.

Нисса помолчала, отхлёбывая чай.

— Знаешь, в чём проблема драконов? — спросила она наконец.

— В их гордыне?

— В том, что они слишком долго живут, — сказала Нисса. — Они привыкают, что всё проходит. Люди умирают, империи рушатся, друзья превращаются в прах. А они остаются. И со временем перестают бояться. Просто потому, что устают бояться.