Они кивнула, почти незаметно, и пошла к дороге, где ее ждала машина.

Я остался стоять у лавочки, сжимая сумку так, что ногти впивались в ладонь. В ушах еще стоял рев трибун, результаты заплыва, но теперь это все перекрикивали ее тихие слова. Она поддержала меня, того, кто ломал ее мир. Впервые за долго время я почувствовал не пустоту, не ярость, а что-то другое. Что-то похожее на стыд и надежду, такую хрупкую, что даже боялся до нее дотронуться.

Я посмотрел на небо, где начали зажигаться первые звезды. Ни одна победа до больше ничего не значили, значила лишь она и три слова, сказанные ею сегодня.

Настала суббота, я лежал в кровати, не понимая, чем сегодня заняться. Витя звал на очередную вечеринку, от которых меня стало тошнить. И когда я превратился в такого слизняка?

— Я кстати, кое— что разузнал о нашей хромой балерине, — сказал друг в трубку.

Наш спор еще продолжался, так что я подыгрывал.

— Весь во внимании.

— Короче тема такая, бывает, что она по вечерам пока никто не видит, ходит в свою академию тренироваться. Смекаешь?

— Кажется, да. Спасибо, ты мне помог, — не дожидаясь ответа, я резко положил трубку.

Днем она туда не сунется, осталось подождать совсем немного. Я не знал, приедет ли она сегодня в академию, но все равно ближе к вечеру собрался, и поехал к месту назначения. Я вдруг понял, что ни разу не видел, какая она в балете.

Я прождал почти два часа, из академии один за другим выходили ученики, затем постепенно стал гаснуть свет, лишь в некоторых окнах еще была жизнь, я уже хотел заводить мотор, но увидел знакомый силуэт машины, на такой Лиза уезжала после соревнований. И не ошибся, дверь открылась с пассажирской стороны, она попрощалась, видимо с отцом, и направилась ко входу в академию. Я же последовал за ней, держа расстояние.

После долгих убеждений, под предлогом забытых вещей, охранник все же пропустил меня. Я не знал, на каком этаже ее зал, но и выбора в это время было немного. Тишина в коридорах здесь была гнетущей, пахло деревом, канифолью. Это был ее мир. Наконец, я остановился у двери, из под которой струился свет, и на которой было написано «балетный зал». Дверь была немного приоткрыта. Затаив дыхание, я заглянул внутрь.

И замер.

Огромный, пустой зал, зеркала на всю стену, приглушенный свет, и один единственный человек — Лиза.

Она не была в пачке и пуантах, а в простых спортивных штанах, ее правая нога была перемотана эластичным бинтом. Она стояла у станка, ее лицо было сосредоточено, брови сведены. Она смотрела на свое отражение в зеркале с такой суровой, неумолимой интенсивностью, что у меня сжалось сердце.

И она двигалась.

Нет, это не был танец. Это была борьба. Медленная и мучительная, борьба через титанические усилия. Она поднимала поврежденную ногу, всего на несколько сантиметров, пытаясь сделать элементарное движение. Я видел, как дрожат ее мышцы от напряжения, видел, как она закусывает губу, чтобы не издать ни звука. Видел, как ее лицо покрывалось испариной от простейшего, казалось бы, для нее в прошлом усилии.

Она поймала свой взгляд в зеркале и что-то прошептала сама себе. Потом пробовала снова и снова. Каждое движение было выстрадано, вырвано у собственного тела силой воли.

Вдруг, она отпустила станок и сделала неуверенный упор на правую ногу. Та в момент подкосилась, и она едва удержалась, схватившись за деревянный поручень. Лиза зажмурилась, и по ее щеке скатилась слеза. Не от боли, от бессилия.

И в этот момент она подняла голову, и увидела меня, ее выражение лица вмиг приняло настороженный вид, и сама она явно не ожидала меня здесь увидеть. Она смотрела мне прямо в глаза, они были огромными, полными незащищенности и стыда, который она тут же попыталась спрятать за своей привычной маской. Но было поздно, я уже все увидел.

— Что ты здесь делаешь? — ее голос прозвучал хрипло, без единой нотки страха. В нем читалась лишь усталость.

Я не мог вымолвить ни слова, стоял в дверях и просто смотрел на нее, чувствуя себя самым большим подонком в этом мире. Я представил, как она танцевала раньше, но сейчас передо мной была реальность, жестокая и бесповоротная. Была правда, правда о том, чего стоит ей балет. Цена, которую она теперь платит каждый день, просто чтобы вернуть себе горсть того, что потеряла.

И это было самое сильное зрелище, которое я когда-либо видел.

— Я.., — я попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.

Она не стала ждать. Она повернулась зеркалу спиной, оперлась о станок, ее плечи были опущены.

— Иди, Лекс. Иди и расскажи своим приятелям, как хромая балерина плачет в пустом зале. Думаю, это станет отличным пополнением твоей коллекции моих слабых мест.

Ее слова впились в меня как иглы. В них не было вызова. Была лишь горькая констатация факта. Она ожидала от меня подлости, она была к этому готова.

И я понял, понял окончательно глубину своей ошибки.

Этот чертов спор, это был спор не с равным. Это было насилие над тем, кто и так был подбит. Я пытался сломать ее, когда она сама собирала себя по кусочкам, и находила силы поддерживать даже меня.

— Я не для этого пришел, — наконец выдавил я.

— А для чего?

— Чтобы увидеть..

— Ну что? Увидел? Ты впечатлен, наверное? — в ее голосе прозвучала сдавленная истерика. — Вот она, правда, Лекс. Не прима, а калека, которая заново учится ходить. Надеюсь, ты доволен.

— Нет, я не доволен.

Я сделал шаг вперед, затем еще один, подходя к ней почти вплотную. Я видел ее вздымающуюся грудь, ее маленькие завитки волос, которые выбились из хвоста, ее прерывистое дыхание.

— Я восхищен, — прошептал я.

— Что? — она посмотрела на меня глазами, полными недоверия.

— Я сказал, я восхищен, — повторил я, и мои слова отразились эхом в пустом зале, — я увидел, как ты борешься, и это одно из самых бесподобных зрелищ, какие я когда-либо видел.

Она смотрела на меня, пытаясь найти в моих словах подвох, насмешку, но их там не было. Спор теперь казался мне самым уродливым поступком в мире, и нужно было как-то его закончить.

— Я пас, — сказал я больше сам себе.

Она молчала, не понимая о чем я. Я развернулся и пошел к выходу, у двери остановился, не в силах уйти, не сказав последнего.

— Лиза, — я обернулся. Она все так же стояла у станка. — Ты вернешься в балет. На сцену, потому что ты, сильнее всех нас вместе взятых.

Я сел в машину, долго сидел, уставившись в одну точку. Азарт погас окончательно, и я понял, что не хочу, чтобы она уходила.

Момент в зале остался позади, моя жизнь вернулась в обычное русло, но внутри остались противоречивые чувства. Тогда, в академии, Лекс как будто говорил искренне, по крайне мере очень хотелось в это верить, его глаза в тот момент были настоящими, такими же, как тогда в день соревнований. С тех самых пор, я стала испытывать к нему некую жалость, и это новое чувство к парню, который издевался, было страшным и опасным для меня, ведь я не знала и не понимала, чем оно может обернуться в дальнейшем. Я пыталась выкинуть его из головы всеми возможными способами: больше проводила времени с Софией, полностью ушла в учебу, изучая темы наперед, так, что потом на лекциях мне банально было скучно. На Лекса старалась не смотреть, но как это возможно, если мы вместе учимся, и он то ли специально, то ли по нелепой случайности постоянно оказывался в поле моего зрения. Он стал смотреть на меня по-новому, не с диким интересном, как на добычу, а как на девушку, которой он был заинтересован, и это пугало меня еще больше. Неужели мои слова после соревнований так повлияли на него?

Однажды, после лекций, направляюсь к выходу, меня догнал Артем, с которым мы вместе сдавали мой первый проект в университете, и когда вся группа пострадала из-за меня, а точнее из-за того, что Лекс изменил цифры, хоть он и не признался тогда, я знала, что это был он.