Мама тихо выдохнула, и я увидела, как с ее плеч спадает камень вины, который, я знала, она тоже несла все эти дни.

— Значит, вы готовы дать публичное опровержение? — уточнил адвокат.

Ольга выпрямилась в кресле. В ее глазах вспыхнул тот самый знакомый огонь, который я видела на репетициях.

— Не просто готова. Я обязана это сделать. Не ради себя, ради Лизы, ради других учеников, ради чести балета. — Она с силой стукнула ладонью по столу. — Они посмели превратить наше искусство, наш труд, в грязные сплетни! Они посмели назвать священный долг педагога — бизнесом! Нет, этому не бывать!

Она взяла со стола лист бумаги — черновик опровержения, которое подготовил адвокат.

— Но мы сделаем не простое сухое опровержение. Мы сделаем интервью. Я расскажу все. Как все утроено на самом деле. О труде детей, о дисциплине, о любви к искусству, и о том, — ее взгляд снова остановился на мне, — как больно, когда чью-то боль и мечту используют как оружие.

В ее голосе прозвучала такая сила и уверенность, что моя собственная подавленность начала отступать, уступая место слабому, но теплому огоньку надежды.

— И я приведу тебя в пример, Лиза, — сказала она прямо. — Как пример силы духа. Как пример ученицы, которая, несмотря на тяжелейшую травму, продолжает бороться и верить в балет. Мы превратим эту ложь в почву, в почву для правды.

Когда мы вышли из кабинета, я впервые за несколько дней смогла вдохнуть полной грудью. Да, скандал не исчез, но мы не бежали и не прятались от него. Мы были готовы дать бой. И наш главный союзник в этом бою была не просто тренер, а человек, чье слово в мире балета значило очень многое.

Ольга проводила нас до выхода. На прощание она положила руку мне на плечо.

— Твое место у станка все еще ждет тебя, Лиза. И никто, никакие грязные сплетни и статьи не смогут это изменить. Помни это.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувших чувств.

По дороге домой в машине царило молчание, но оно было уже не гнетущим, а сосредоточенным.

— Она великая женщина, — тихо сказала мама.

— Да, — согласился папа. — И мы выиграем это дело.

Я смотрела в окно на мелькающие огни. Лекс хотел разрушить мой мир. Но он не учел один очень важный момент — в этом мире у меня есть люди, которые готовы и будут за него бороться. И их вера была тем щитом, который начинал отражать его удары.

Этим же вечером, я сообщила Софии, что пока все под контролем, и мы выступим с интервью, подруга сказала, что обязательно придет поддержать нас, и если нужно тоже выступит с парочкой слов.

Потом мою голову заняли мысли о Лексе. Перед глазами возникло его лицо, оскаленное и с ухмылкой. Как-то я спросила у своего психолога Аллы: «Почему люди становятся такими жестокими? Почему им надо унижать других, чтобы чувствовать в себе силу?»

Алла ответила мне тогда метафорой: «Представь, что у человека в груди дыра. Там пусто и холодно. Одни пытаются заполнить ее теплом, любовь, творчеством. А другим проще бросать туда чужую боль, скажем, как дрова в печь, и чтобы поддерживать тепло их нужно постоянно добавлять. Им кажется, что от этого станет теплее, но на самом деле от такой поддержки эта дыра становится только больше».

И вот сейчас, лежа на кровати, я впервые подумала о Лексе, не как о монстре, а как о парне с дырой внутри.

«Он пытался заткнуть свою пустоту моей болью. Бросал в свою пустоту мои слёзы, мой страх, крупицы моей репутации... Ему казалось, что от этого он станет больше, значимее. Но он не понимал, что от этого он становится... меньше. Просто несчастным парнем с дорогими часами и сломанной душой».

И это понимание лишило меня страха. Ведь завтра я буду говорить о свете — о труде, о искусстве, о любви. А он останется там, в своей тьме, с единственным известным ему способом «согреться».

Но где-то в глубине души, я хотела, чтобы он посмотрел это интервью, где-то в глубине души, я хотела, чтобы он перестал собирать боль, и чтобы его пустота, наконец, обрела нечто светлое.

Проснулись мы сегодня рано, сборы на интервью были волнительными, в моей жизни такое мероприятие было впервые. В голове крутились нервные мысли, не давая вспомнить, что и как я должна отвечать. Для интервью я выбрала темные брюки, свободную рубашку и заметила, что почти все вещи стали на меня немного большими. Другая девушка на моем месте обрадовалась бы такому, но в моем случае на резкое снижение веса повлиял стресс, что не было хорошим примером.

Студия, в которой должно было состояться интервью, была ярко освещена, везде расставлены камеры, по центру на небольшой возвышенности находились два дивана, стоящие напротив друг друга под небольшим углом.

Я сидела рядом с Ольгой на глубоком диване, стараясь дышать ровно. Сердце билось где-то в горле, все было как будто в замедленной сьемке: настраивались камеры, микрофоны, ведущие о чем-то переговаривались и посматривали на часы. Глазами я нашла родителей и Софию, которые стояли недалеко, наблюдая за процессом. Наконец, напротив нас села журналистка одного из самых крупных и уважаемых театральных порталов, Анастасия Орликова. Та самая, чьи рецензии могли вознести или уничтожить постановку. Она смотрела на нас внимательно, без подобострастия, но и без цинизма.

Я взяла себя в руки, и постаралась дышать ровнее, выпрямила еще больше спину, и улыбнулась.

— Готова? — тихо спросила Ольга, не глядя на меня.

Я кивнула, сжимая кулаки.

Анастасия дала знак, и красная лампочка на камере зажглась. Она приступила к вопросам.

— Добрый день, сегодня у нас в студии находятся балетмейстер — Ольга Белова, и ее ученица — Елизавета Светлова. Спасибо, что согласились на разговор в такой непростой момент. В сети бушует скандал, суть которого сводится к тому, что академия балета, где вы, Ольга, работаете — это бизнес-проект, где все решают деньги, а не талант. Что вы можете на это сказать?

Ольга выпрямилась. Ее голос, тихий и ровный, тем не менее, заполнил все пространство студии.

— Я могу сказать, что это — ложь. Грязная, циничная и намеренно сконструированная, чтобы навредить. Балет — это не бизнес — это служение. Служение искусству, которое требует бесконечного труда, дисциплины и, да, жертв. Но жертв добровольных. Никто не ломает детей. Мы помогаем им раскрыть их талант и потенциал, закалить характер. Да, бывает трудно, бывает больно, но тот, кто выбирает этот путь, знает, на что идет. Превращать наш труд, наши слезы и наши победы в грязные инсинуации о «покупке партий» — это кощунство.

— Лиза, — журналистка обратилась ко мне, — вас представили как «жертву системы». Девушку, чьи родители платили за партии, а педагог закрывала глаза на травмы, пока вы не сломались. Это правда?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но я посмотрела прямо в объектив камеры, как когда-то смотрела в зал поверх голов зрителей.

— Нет, — мой голос прозвучал четко. — Это неправда. Каждую партию, каждую секунду на сцене я зарабатывала своим трудом. Своим потом, своими слезами, своими бесконечными плие у станка. Мои родители поддерживали меня и академию, как и многие другие родители, но их деньги никогда не покупали мне место в первой линии. Его покупало только вот это, — я показала на свои руки. — И моя травма…— я сделала паузу, — моя травма — это несчастный случай. Горькая, ужасная случайность, за которую никто, кроме меня не в ответе. Ольга Белова и другие педагоги всегда спрашивали о моем самочувствии. Но я, я сама скрывала усталость, потому, что боялась пропустить хоть одну репетицию. Потому что танцевать «Жизель» было моей мечтой, и я была готова на все ради этого.

— И вы все еще верите в балет? После всего, что случилось? — спросила Анастасия, и в ее голосе зазвучало неподдельное участие.

Я посмотрела на Ольгу, и она тихо кивнула.

— Балет — это не то, во что можно верить или не верить, — сказала я. — Это то, чем я дышу. То, что заставляет мое сердце биться. Да, сейчас я не могу танцевать так, как раньше. Но я учусь этому заново. И я вернусь. В любой роли. Потому что мое место — там, где музыка, где запах канифоли, и где бьются такие же безумные сердца, как и мое. И никакие ложные статьи не смогут этого изменить.