Ольга положила свою руку поверх моей сжатой в кулак ладони. Это был простой, но красноречивый жест солидарности.

— Лиза — это пример не «жертвы системы», — твердо сказала она. — Она — пример силы духа, который должен вдохновлять. А тем, кто стоит за клеветой, я хочу сказать одно: вы не просто оскорбили меня и мою ученицу, вы оскорбили искусство. Но искусство, в отличии от грязи — вечно. Мы продолжим нашу работу. И мы будем танцевать и развиваться, несмотря ни на что.

Когда интервью закончилось, и камеры погасли, я с облегчением выдохнула, как после сложнейшего па-де-де. Тело чуть дрожало от напряжения.

Журналистка подошла к нам.

— Спасибо вам. Это было очень искренне, и очень сильно, люди любят эмоции, и они увидят правду. До свидания.

Мы вышли из студии. На улице уже темнело. Мама, папа и София уже ждали нас у машины. На лице мамы блестели слезы, но она улыбалась.

Опровержение было запущено. Оно не могло стереть грязь из умов всех людей, но оно посеяло семя сомнения. Оно показало нашу сторону истории. Историю не о деньгах, а о труде, преданности и силе.

— Ты была просто космос, — Софа порывисто обняла меня, — Ольга, вы тоже ничего, — подмигнула она тренерше.

— Все прошло просто замечательно, — деловито заметил папа, — вы хорошо постарались, думаю, теперь все наладиться. Ольга, спасибо, что согласились.

— Нам всем спасибо, Лиза, не переживай, прорвемся.

Мои глаза заблестели от слез, но это были слезы облегчения.

Лекс хотел затолкать меня в грязь. Но вместо этого он снова заставил меня подняться и заявить о себе громче, чем когда-либо. Он хотел отнять мой голос, но я заставила весь наш мир услышать его.

Я была в балете на своем месте в прошлом, буду сейчас, и в будущем, и никому меня с этого места не сдвинуть.

Я смотрел интервью, откинувшись на спинку дивана. На экране большого телевизора они сидели рядом — Белова и она. Принцесса. Лиза.

Сначала я смотрел с насмешкой. Ждал, когда они начнут оправдываться, запинаться, выглядеть жалко. Ждал, когда ее голос дрогнет, а глаза наполняться слезами.

Но ничего из этого не произошло.

Эта Ольга Белова говорила не как оправдывающаяся, а как обвиняющая. Ее слова «кощунство» и «служение» висели в воздухе моей гостиной, словно вызов. А когда она сказала, что искусство, в отличии от грязи — вечно, по моей спине пробежала странная дрожь. Не страха. Чего-то другого.

А потом начала говорить она.

«Каждую партию…я зарабатывала своим трудом. Своим потом, своими слезами…»

Она смотрела прямо в камеру. Ее глаза были сухими и ясными. В них не было ни капли той истеричной жертвы, которую я видел в университетском холле. В них была…правда. Та самая, против которой бессильны все мои деньги и все мои манипуляции.

«Моя травма — это несчастный случай…за который никто, кроме меня самой не в ответе».

Я оторопело смотрел на экран. Она взяла вину на себя? Добровольно? Чтобы защитить других? Кто так делает?

И этот ее финальный монолог. Про то, что балет — это то, чем она дышит. Про «безумные сердца». Про то, что она вернется.

Она не просто давала опровержение, она провозглашала манифест. И это было чертовски…сильно.

Когда Ольга положила руку на ее сжатый кулак, что-то во мне сжалось. Это был не жест жалости, а уважения. Признания равной. Ее тренер, женщина — легенда, публично показала, что видит в ней не жертву, а бойца.

Интервью закончилось. В студии воцарилась тишина, и такая же тишина повисла в моей голове. Гулкий, оглушительный звон.

Я выключил телевизор. Пустой экран отражал мое искаженное лицо. Я ждал чувства злости, ярости, желания придумать новый, еще более изощренный удар, но вместо этого внутри была лишь тяжелая, давящая пустота.

Она выиграла. Не просто выиграла этот раунд. Она перевернула все с ног на голову. Мало того, паблики, в которых публиковалась статься все удалили, они все-таки подали в суд, и он был на их стороне. Моя грязь не прилипла к ней. Она использовала ее как трамплин, чтобы подняться выше и сказать то, что, черт возьми, заставило меня усомниться.

«Искусство, в отличии от грязи — вечно».

Что останется от меня? От моих денег, машин, моих побед в бассейне? Пыль. Воспоминания о том, какой я был засранец.

А от нее? От ее «Жизели», которую она, черт побери, все равно однажды станцует, я это теперь понял. Останутся аплодисменты. Останется что-то, что люди будут помнить.

Я встал и подошел к барной стойке. Но рука не потянулась к виски. Я просто стоял, опершись о стойку, и смотрел в темное окно.

Она была сильнее. Не физически. Не социально. А как-то иначе. На том уровне, до которого я никогда не пытался и, кажется, не смог бы дотянуться, даже если б захотел.

И этот взгляд ее с экрана. Он преследовал меня. В нем не было ненависти. Была какая-то странная…печаль. И уверенность. Уверенность в том, что она на своей стороне баррикады. На стороне света, а я …

Я остался по ту сторону, за такое короткое время, в грязи, которую сам и создал.

Я громко выругался и все же налил себе виски. Но вкус был отвратительным. Как зола.

Она не просто дала опровержение, она показала мне меня самого, и это зрелище оказалось самым ужасающим из всех, что я когда-либо видел.

Настал новый день, и я снова начала посещать пары. Сегодня даже погода была на моей стороне, солнечные лучи пробивались сквозь окно и грели своим светом. Все трудности были позади, ну, почти все. Оставалось прояснить некоторые моменты с Лексом, если он смотрел интервью, то должен был понять, что проиграл. Я надеялась, что он наконец-то оставит меня в покое.

Я увидела его первая. Он стоял у огромного окна в коридоре, и смотрел в пустоту. Рядом с ним на удивление не было его прихвостней. Это было мне на руку. Еще издалека я заметила, что его осанка, обычно высокомерная, сегодня была какой-то поникшей. Плечи опущены, руки глубоко в карманах, он выглядел…потерянным.

Мы не виделись с того дня в холле. С того дня, как грязь достигла своего пика и начала понемногу оседать, развеиваемая нашими совместными усилиями с родителями и Ольгой Беловой. Но я не испытывала при этом сильного триумфа, лишь странную, щемящую усталость.

Лекс, почувствовав мой взгляд, медленно повернулся. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, были пусты. Я замерла, на секунду вглядываясь в притихшую стихию. Еще с утра я решила, что не буду его игнорировать, возможно, он заслуживал этого, но что-то во мне требовало разговора, пусть это будет диалог на пороховой бочке, но мы поговорим.

Я остановилась в паре метров от него, мы молча смотрели друг на друга. Шум университетской жизни тек мимо, не касаясь нас. Он первым нарушил тишину, голос был тихим и хриплым, в нем не было привычного яда.

— Ну что, принцесса? Ты наверняка довольна своим интервью, твой раунд выигран.

Я ожидала насмешки, оправданий, даже нового выпада, но не этого — констатации факта.

— Давай отойдем, пожалуйста, не хочу здесь, при всех.

На удивление, он не стал спорить, окинул меня тяжелым взглядом и двинулся в самую тень, в конец коридора.

— Я слушаю.

— Лекс, я не хотела побеждать. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое.

Он усмехнулся безрадостным звуком.

— Что ж, думаю, ты добилась своего. Чистыми руками и своим интервью.

В его словах не было злости, была горечь, и в этот момент я увидела его не как монстра, а как мальчишку. Очень несчастного и одинокого.

— Нет, — тихо сказала я. — Мои руки не чисты. Они в шрамах и мозолях, они в той грязи, которую ты на них набросал. Но я их отмою, а ты? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Ты ведь, привык к жестокости, правда? Тебе кажется, что это — единственный язык, который понимают.

Он сжал губы.