— Алекс, отстань от меня.

— А что это ты сегодня такая пафосная? По имени зовешь, — я усмехнулся и преградил ей дорогу. Витя стал сзади, создавая ощущение ловушки. — Слышал, по универу слухи про тебя пошли. Очень интересные.

Она попыталась пройти мимо, но я ловко преградил ей путь.

— Куда же ты? Говорят, — продолжил я, наслаждаясь каждым мгновением, — что твоя травма — фейк. Что тебя выперли аз академии за похабное поведение. Что ты путалась с педагогами, чтобы поступить сюда.

Она посмотрела на меня ледяными глазами, мокрые пряди ее волос спадали на лоб.

— Зачем ты это делаешь?

Я наклонился к ее уху, почти касаясь мокрой от дождя кожи.

— Принцесса, добро пожаловать в реальный мир, в мой мир. Реальный мир грязный, — я сделал паузу, давая словам впитаться, — как и ты, судя по слухам.

— Прекрати это, Лекс, — я видел, как ее пальцы сжались в кулаки, — я знаю, кто их распускает. И всем тоже скоро станет известно.

— Милые угрозы от милой девочки. Но нет, принцесса, такое со мной не прокатит, — мой шепот был сладким и ядовитым, — все уже верят в то, что услышали, все уже знают то, что узнали. Твоя правда никого не интересует.

Я выпрямился, видя, как ее лицо теряет остатки цвета. Ее только что крохотная уверенность испарилась.

— И передавай привет своей рыжей подружке, — бросил я через плечо, разворачиваясь к Вите. — Скажи, пусть тоже готовится. Ведь, если она водится с таким грязным человеком, как ты, то, что говорить о ней?

— Я сама за себя скажу. — София подошла к Лизе, и уперла руки в бока, прожигая меня взглядом. — А тебе, Нептун, советую плавать не только по прямой, а то глядишь, и на айсберг наткнешься, да на дно пойдешь.

— Хах, удачи, звезды. Лиза, смотри, не простудись. Хотя, — я обернулся, — после всего, что о тебе говорят, простуда — это мелочь.

Мы с Витей ушли. Семена, брошенные в благодатную почву ее отчаяния, уже давали ядовитые всходы. И я знал — урожай будет богатым.

Мы стояли над нависающим козырьком главного входа, мелкие капли дождя хлестали по асфальту, разбиваясь на сотни маленьких кристалликов, и смывал остатки моего спокойствия. Слова Лекса висели в воздухе липкой, ядовитой пеленой. «Грязный человек». Эти два слова жгли сильнее, чем любое физическое оскорбление. Казалось, что Лекс — это человек, который не видит грань своей вседозволенности, ему наплевать на чувства других, он не знает, что такое, когда ты каждый день борешься за то, чтобы вернуться к своей мечте.

Софа не двигалась с места, смотря вслед удаляющимся фигурам Лекса и Вити с таким холодным бешенством, что казалось, дождь вокруг нее должен был превратиться в лед.

— Ну, он и тварь, конечно! — Выдохнула она, поворачиваясь ко мне. Ее глаза, еще секунду назад полные гнев, смягчились. — Ты как? Держишься?

Я попыталась кивнуть, но голова не слушалась, лишь бессмысленно задрожала. В горле стоял ком, а тело прошибла мелкая дрожь: не от холода, а от того, что из меня медленно смывалась с дождем жизненная сила.

— Он, он просто сумасшедший, — прошептала я, глядя в мокрый асфальт. — За что? Что я ему сделала?

— Ничего, — резко ответила София, хватая меня за локоть и ведя внутрь. — Он просто мразь, которой для самоутверждения надо кого-то ломать. И ты, видимо, оказалась для него идеальной мишенью. А учитывая то, что ты не особо прогибаешься под него, это его еще больше раззадоривает. Для такого козла, как он, это как красная тряпка для быка. Так, на лекции мы не пойдем.

Мы зашли в ближайшую женскую уборную. София достала сухие салфетки и протянула мне. Я прислонилась к холодной стене, вытирая капли с лица и стряхивая их с одежды.

— Я не знаю, что делать, Соф, — призналась я, и голос мой прозвучал отчаянно и глухо. — Эти слухи…они везде. Как с ними бороться? Опуститься до его уровня и начать орать на всех углах? Никто не станет слушать.

— Бороться с грязью в лоб — только самому испачкаться, — философски заметила София, скомкала салфетку и четко попала ей в мусорное ведро. — Нужна тактика. Но не сейчас. Сейчас тебе нужно одно — выдохнуть и отключиться от мыслей.

Она повернулась ко мне, взяла за плечи, и на ее лице появилась хитрая, ободряющая улыбка.

— Слушай, а поехали сегодня со мной? К одной моей подруге. Частная вечеринка, все дела, чисто свои. Тусовка, хорошая музыка, болтовня ни о чем. Никаких Лексов, Витей и прочей ереси из университета. Обещаю.

Я попыталась отказаться. Мысль о том, что нужно быть среди людей, даже незнакомых, казалась сейчас невыносимой. Мне хотелось быть дома, свернуться клубком в кровати, в тишине, и не вылезать оттуда до тех пор, пока все не закончится.

— Я не в настроении, Соф. И нога…

— Нога отдохнет от этих дурацких коридоров, — настаивала она, — а насчет настроения, так его и не будет, если ты все время будешь окружена этой чернухой. Лиза, ты же боец! Ты считай заново научилась ходить! Неужели та дашь какому-то дибилу отнять у тебя не только покой, но и простые человеческие радости?

Она смотрела на меня с таким вызовом и верой, что мое сопротивление начало таять. Возможно, она была права. Запереться в себе — значит дать Лексу то, что он хочет — мою сломленность, мое поражение ему.

— Ты уверенна, что там никого, ну, не будет? — нерешительно переспросила я.

— Зуб даю! — София сделала жест большим пальцем, как будто поддевает зуб. — Чисто мои старые друзья. Художники, музыканты, бездумные тусовщики. Для них ты будешь просто Лизой — моей подругой.

Просто Лизой, слова звучали нереально. Без балета, без травмы, без унизительных сплетен. Звучало просто замечательно.

Я глубоко вздохнула, выпрямила спину.

— Хорошо, — сказала я, и в голосе прозвучала не усталость, а решимость.— Поехали, только ненадолго.

— Ура! — София просияла. — Вот это я понимаю. Тебе понравится, обещаю. Заеду за тобой в семь. Дресс-код — полное его отсутствие. Главное, чтобы тебе было удобно.

Оставшуюся часть дня я провела в каком-то отрешенном состоянии. Лекс на парах так и не появился, в последнее время, казалось, что он приезжает в университет чисто для того, чтобы сказать мне какую-то гадость. Слухи витали в воздухе, я ловила на себе взгляды, но после разговора с Софией, они как будто потеряли свою силу. София в принципе стала моим спасительным якорем в этом бушующем море. Сегодня вечером благодаря ей, я буду не «хромой балериной», а просто гостьей на вечеринке.

Вернувшись домой, я не стала рассказывать родителям о полных своих планах, сказала просто, что иду с подругой в кино. Мама лишь обрадовалась, что я, конец-то, пойду развеяться, и пожелала хорошо провести время.

К семи я была готова. Надела мягкие, широкие брюки, просторный свитер, нанесла минимум макияжа и собрала волосы в высокий хвост. В зеркале на меня смотрела уставшая, но не сломленная девушка. В моих глазах, глубоко внутри, теплилась искорка чего-то похожего на надежду.

Ровно в назначенное время раздался звонок в домофон. Я вышла на улицу, где меня уже ждала София.

— Ну что, готова? — улыбнулась она, заводя машину.

— Больше, чем готова, — ответила я, пристегивая ремень, и глядя в окно, за которым меня ждал другой, незнакомый, и я надеялась, гораздо более светлый мир.

Вечер навалился на город свинцовой мутью, идеально отражая мое настроение. Тренировка в бассейне не принесла привычного удовольствия; вода, обычно дающая чувство контроля, сегодня казалась вязкой и липкой. Витя трещал о чем-то своем, но его слова пролетали мимо ушей. Во мне все еще кипела та ярость, что вспыхнула после разговора с Лизой и вмешавшейся ее рыжей подругой. Холодная, невысказанная злость пылала во мне. Она не ломалась, не плакала, не убегала. В ее глаза была лишь усталость, но не поражение, и это раздражало больше всего.