Славка задумался, водя указательным пальцем по подбородку.

— А доказательства? Хоть что-то.

— Доказательства будут, — я усмехнулся. — Анонимные родители, которые пожертвовали крупные суммы на развитие академии перед важными отборами. Слухи о дорогих подарках этой Беловой от благодарных семей. И самое главное — идеальный пример — Лиза Светлова.

Он уставился на меня.

— Это та, которая получила травму? Причем тут она?

— Именно ее травма — это результат системы. Ее годами гоняла на износ, потому, что ее родители достаточно состоятельные люди, вкладывающие в академию неплохие деньги. Педагоги закрывали глаза на ее усталость и боль, лишь бы она продолжала танцевать и приносить прибыль и славу. А когда она сломалась, ее просто списали. Выбросили, как ненужный материал, потому, что нашлась следующая «звездочка» с большим кошельком.

Я видел, как мысль засела у него в голове. Это была идеальная история. Грязная, но правдоподобная.

— Сделаешь несколько мутных фото, где ее родители якобы заходят в кабинет к Беловой, используй фотошоп, только грамотно. Подберешь цитаты «бывших сотрудников» о том, как деньги решают все. И главное — покажешь, как ломают детей ради прибыли. Это же не клевета, — я улыбнулся, — это взгляд изнутри.

Славка потер руки в предвкушении.

— Через три дня материал будет в топе. С интригой, как ты любишь.

— И чтобы имя Светловой звучало не как жертва системы, а как ее продукт. Понял? Она — идеальный пример того, во что превращается искусство, когда на него смотрят только через призму денег.

— А зачем тебе это? — Славка с любопытством посмотрел на меня. — Она тебя кинула?

Меня передернуло. Его тон был слишком панибратским.

— Тебя это не должно волновать. Ты делаешь работу. Первую часть оплаты ты получил, вторую — после результата. И помни, — я посмотрел ему прямо в глаза, вкладывая в них всю свою угрозу, — я никогда здесь не был. Это твоя инициатива. Твое журналистское расследование. Если где-то прозвучит мое имя …Ты же помнишь историю с допингом? Так вот я ее расширю, и направлю на тебя.

Славка чуть побледнел.

— Да брось, Лекс, мы же свои люди. Все будет чисто, сделаю все красиво.

Парень поднялся, кивнул Вите, и вышел из кафе.

— Блин, Лекс, я не знаю … Это жесть, даже для тебя. Это может ее добить.

— В этом и есть смысл, гений, — внутри все пылало от предвкушения. — Она решила, что я безобиден. Что ее балетный мирок — это неприступная крепость. Я просто покажу ей, что крепости тоже могут пасть.

Мы вышли на улицу. Воздух был холодным и колючим. Идеальная погода для начала конца.

Она думала, что игнорируя меня ей победить? Она и представить не могла, что такое ее поведение станет для меня зеленым светом. Раз она не хочет играть по мелким правилам, перейдем к чему-то более серьезному.

Три дня, через три дня ее мир будет перепачкан грязью, и это она уже не сможет игнорировать. Я это гарантирую.

Утро начиналось как обычно. Солнечный свет заливал мою комнату, пуская по полу солнечных зайчиков, и на дуще было почти спокойно после недавнего разговора с Софией. Она посоветовала выкинуть или сжечь неожиданный подарок Лекса, но что-то меня останавливало, не могла я просто так взять и выкинуть новые пуанты, это было выше моих сил. Даже мои старые и потрепанные всегда выбрасывала мама, потому что, каждая пара была для меня чем-то особенным, напоминанием о моих трудах, усилиях и росте. Поэтому, если бы не моя родительница, наша кладовая была бы забита ими доверху.

Моя рука машинально потянулась к телефону: мой утренний ритуал, просматривать новости, связанные с балетом, кто, где выступает, какие солисты, расписание выступлений и так далее.

Заголовок, написанный огромными буквами привлек мое внимание, и, прочитав его, мой мир рухнул, снова.

«БАЛЕТНЫЙ КОНВЕЙЕР: КАК ЛОМАЮТ ДЕТЕЙ РАДИ СЛАВЫ И ДЕНЕГ. ПЛАТФОРМА ДЛЯ ПУАНТОВ: СКАНДАЛЫ С УЧАСТИЕМ ПРЕПОДАВАТЕЛЯ БЕЛОВОЙ. КУПЛЕННЫЕ ПАРТИИ: ТРАВМЫ, КАК ЦЕНА УСПЕХА».

Сердце замерло, а потом лихорадочно забилось с удвоенной силой. Дрожащими пальцами я открыла первую статью. Текст пестрил грязными намеками, вырванными из контекста цитатами «анонимных источников», размытыми фотографиями людей, похожих на моих родителей, выходящих из кабинета Ольги Викторовны. Но самое ужасное было в центре.

«…Ярким примером системы стал случай юной, подающей большие надежды балерины Лизы С., чьи родители годами спонсировали академию. Педагоги, получая щедрые «пожертвования», закрывали глаза на переутомление и хронические боли ученицы, выжимая из нее все соки ради престижа учебного заведения. Результат не заставил себя ждать — тяжелейшая травма, поставившая крест на пике карьеры юной звезды. Как сообщают наши источники, после того как Л.С. перестала быть «полезным активом», ее фактически выбросили за борт, найдя новую, более платежеспособную «жертву системы»…»

Я не могла дышать, воздух перестал поступать в легкие. Комната поплыла перед глазами. Это была не просто ложь. Это было кощунство. Они превратили мою жизнь, каждую слезу, каждую каплю пота, каждое преодоление боли — в грязную историю о деньгах. Они осквернили все, что у меня было святого, вдобавок втянув в эту грязь самого лучшего тренера — Ольгу.

«…Закрывали глаза на боль…» — я ведь сама скрывала эту слабость, боясь пропустить хоть одну тренировку!

«…Спонсировали академию…» — да, мои родители помогали, как и многие другие, но это НИКОГДА не влияло на мое положение в классе.

«…Выбросили за борт…» — а как же Ольга Белова, которая до сих пор ждет моего возвращения, которая дала мне ключи от зала, и разрешила приходить туда в любое время?

По щекам потекли горячие слезы, но это были не слезы обиды, а слезы ярости, бессильной и всепоглощающей. Руки дрожали так, что я едва удерживала телефон.

Кто?...Кто посмел?...

И тут меня осенило, осознание ворвалось потоком чего-то страшного. Лекс. Это его почерк. Грязный, точный удар в самое больное место. Он не просто хотел опозорить и оклеветать, он хотел отнять у меня последнее прибежище.

Дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стояла мама, бледная как полотно, сжимая в руках планшет.

— Лиза, детка, — ее голос дрожал. — Ты уже увидела? Это.. это какой-то ужас.

Я не могла вымолвить ни слова, лишь смотрела на нее с полными слез глазами. В ее взгляде я видела не только шок и гнев, но и что-то еще, стыд, боль?

— Мама…— прохрипела я. — Ты же знаешь…это неправда.

— Конечно, знаю! — она подошла ко мне и села на кровать рядом, обняв. — Мы уже звоним юристам. Это полная чушь и клевета. Но, детка … Ольга, ей уже звонят родители других учеников в панике и непонимании.

Телефон в моей руке завибрировал. София.

Я смахнула слезы, и взяла трубку.

— Я видела, — выдохнула я, прежде, чем она успела что-то сказать.

— Лиза! Это капец … — в голосе подруги была редкая для нее растерянность. — Эта новость везде. Во всех пабликах. Это, это уже не сплетни в университете. Это на всеобщее внимание.

Я закрыла глаза. «Всеобщее внимание». Моя боль, моя трагедия, вывернутая наизнанку и выставленная напоказ. Лекс решил, что у него есть право распоряжаться моей жизнью.

— Лиза, ты здесь? Дыши. Просто дыши.

— Я не знаю, что делать, — призналась я, мой голос сломался. Вся моя приобретенная недавно уверенность испарилась, оставив после себя ледяной ужас, и чувство полной беззащитности.

— Ничего не делай, сиди дома. И не вздумай лезть в интернет. Мы с тобой, ясно? Мы это переживем.

Я положила трубку, и сидела, прижавшись к маме, слушай, как папа в соседней комнате громко и гневно разговаривал с кем-то по телефону, видимо с адвокатом.

Но все эти действия казались бесполезными. Можно было засудить паблики, заставить написать опровержение. Но можно ли было заставить людей разувериться в уже увиденной лжи, которую они проглотили? Можно ли было стереть из памяти каждого, кто увидел, заголовки?