Я перевёл дух и огляделся. Наш окоп был разворочен до неузнаваемости. Бруствер срыт почти полностью, окружающие его кусты — срезаны под корень. Орлов был без сознания, но дышал. Потом я осмотрел Кузьмина — он лежал в луже крови, на затылке виднелось выходное отверстие пули. Затем я пролез через небольшой завал в боковое ответвление — там скрючился Нефедов, тоже мертвый, на теле множество ран.

Я перебросил через плечо ремень автомата, поднял Олега, взвалил на плечи и отнес метров на двадцать в тыл, подальше от берега. Уложил на траву под большой сосной. Солнце начало садиться за горизонт, под деревьями сгущались сумерки.

— Потерпи, — шепнул я, хотя он меня не слышал. — Я сейчас. Остальных ребят проверю.

Я, пригибаясь, подобрался к левому окопу. Здесь всё было ещё хуже. Прямое попадание. Измайлов и Захаров лежали навзничь, с окровавленными лицами, истерзанные осколками так, что я не сразу понял — кто из них кто. В углу сидел Сафонов. Я наклонился над ним, увидел распахнутые, неподвижные глаза и понял — мёртв. В паре метров от окопа валялось что–то серое, похожее на кучу тряпья — я даже не сразу сообразил, что это пленный десантник — оберфельдфебель Шварц. Видимо именно его выбросило их укрытия взрывной волной.

Погиб весь небольшой отряд пограничников, все шестеро. Я остался один с умирающим Олегом. Мост взорван и больше меня здесь ничего не удерживало.

Надо было срочно валить, пока немцы не опомнились. До кустов, где был спрятан мотоцикл, было метров пятьдесят. Я бережно подхватил на руки, как ребенка, легкое худое тело Орлова и побрёл по дороге, прислушиваясь к дыханию товарища.

«BMW R75» стоял на своем месте без видимых повреждений, хотя неподалеку я увидел несколько воронок от мин. Я уложил Орлова в коляску, машинально стараясь не тревожить рану, хотя это уже не имело особого смысла. Он застонал, но не очнулся. Я сел за руль, включил зажигание, нажал на кик–стартёр. Но двигатель даже не чихнул. Я уже решил, что он поврежден. Но тут же вспомнил — аккумулятор остался где-то там на берегу. Придется заводить «с толкача». Слез с седла и принялся толкать машину. Чуть разогнав тяжелый мотоцикл, я снова запрыгнул в седло, включил передачу и отпустил сцепление. Двигатель взревел, и почти сразу с того берега снова засвистели мины. Первая легла метрах в тридцати позади, вторая — чуть ближе. Били без корректировки, просто на звук.

Я выжал сцепление, дал газ, и мотоцикл рванул по шоссе прочь от моста. Мины ложились позади — ещё одна, потом ещё. Но ни одна не попала, и вскоре взрывы затихли вдали. Мы оторвались. Я с трудом удерживал руль — руки дрожали от усталости. Орлов молчал. Я слышал только рёв двигателя и свист ветра.

Мы проехали километров пять, не меньше. Темнота полностью поглотила лес, и пришлось включить фару. В ее свете вдруг мелькнул валяющийся на обочине ствол сосны с нелепым срубом — мы приехали к месту вчерашней засады диверсантов из «Бранденбурга». Здесь, в кустах, мы припрятали мотоциклы, грузовик и десяток стволов оружия, сотни патронов. И, что самое важное в текущих обстоятельствах — несколько медпакетов.

Я остановился. Заглушил двигатель. Тишина навалилась оглушительная, только кровь стучала в висках.

Первым делом я бережно вынул из коляски Орлова и усадил на траву, прислонив спиной к стволу сосны. В свете фары его лицо казалось восковым, глаза запали, губы запеклись, потрескались. Я осмотрел повязку — крови выступило немного, но это и было худшим симптомом — Олег умирал от внутреннего кровотечения, и я ничего не мог с этим поделать.

Орлов открыл глаза и прошептал.

— Пить… Вовчук… пить…

Я достал флягу, отвинтил пробку. Воды оставалось на донышке. Поднёс горлышко к губам товарища. Он сделал глоток, потом ещё один. Закашлялся. На губах выступила розовая пена.

— Хорошо… — выдохнул Олег.

Стемнело окончательно. Над лесом высыпали звёзды — яркие, июньские, совсем не военные. Где–то в кронах заухал филин. Орлов долго молчал, собираясь с силами. Я сидел рядом, держа его за руку. Ладонь была холодной и влажной, пальцы едва заметно подрагивали.

— Вовчук… Ты… ты стал совсем другим… — вдруг слабым голосом сказал Олег. — Не тем парнем, с которым я в детдоме рос… Словно чужой человек.

Я замер. И ответил лишь после долгой паузы.

— Ты прав, Олег. Твой друг, Вовчук Сошников… он погиб. Еще вчера, после артобстрела. А я… я сам не знаю, как это объяснить. Но мое сознание, или душа, заняли его тело. Меня тоже зовут Владимир Сошников, только я из другого времени. Из будущего. Из 21 века.

Орлов закашлялся, выплевывая сгустки крови.

— Вот оно что… Я почти сразу заметил, что с тобой что–то не так, — продолжал он, глядя куда–то в тёмное небо. — Я догадался, что не в контузии дело — никакая потеря памяти не объяснит изменение характера. И новые знания — нас не учили минировать мосты, а ты это делал так, словно не в первый раз.

— Да, Олег, ты меня разоблачил, — тихо ответил я.

— Разоблачил… — Орлов слабо улыбнулся. Помолчал и задал самый важный сейчас вопрос: — Скажи, мы победим?

Я ответил, с трудом подбирая слова:

— Конечно победим, Олег. У русских традиция такая — мы всегда побеждаем. Только потратим на это почти четыре года. Война закончится в сорок пятом. Наши парни поднимут красный флаг над поверженным Берлином. А мы, ваши потомки, будем праздновать день победы даже через восемьдесят лет!

— Значит… всё не зря? — медленно проговорил Орлов совсем слабым голосом.

— Не зря! Клянусь тебе, не зря! — ответил я, слегка сжав его ладонь.

Орлов затих, свесив голову на грудь. Его дыхание стало прерывистым. Но он вдруг вскинул на меня глаза, встретился взглядом и попросил:

— Расскажи… какое оно, будущее? На Луну полетели?..

И я стал рассказывать. О красивых и чистых городах, утопающих в зелени, о широких проспектах, залитых электрическим светом, по которым ездят тысячи ярко раскрашенных автомобилей, о многоэтажных домах, о скоростных поездах, о пассажирских самолетах, могущих унести тебя в любой уголок Земли, о космических кораблях, достигших Луны и Марса. Я не стал говорить ему о распаде Советского Союза, о новых войнах, о том, что наша Родина снова в кольце врагов. Зачем? Пусть умирает с верой, что всё было не зря.

Орлов слушал, закрыв глаза. Он больше не задавал вопросов, только иногда чуть заметно кивал.

— Хорошо… — прошептал он наконец. — Я знал, что в будущем всё будет хорошо.

Спустя несколько секунд он глубоко вздохнул. Потом ещё раз. И затих.

Я долго сидел рядом с телом Олега, не решаясь пошевелиться. Ночь стояла тихая, только в кронах сосен продолжал ухать филин. Звёзды над головой горели ярко — Млечный Путь тянулся через всё небо серебристым рукавом, и в его сиянии тонули редкие облака.

Я заставил себя подняться только через час. Нужно было исполнить последний долг перед человеком, ставшим моим напарником и другом, пусть и на очень короткое время.

Огляделся по сторонам, и тут мой взгляд упал на поваленную сосну метрах в пятнадцати от дороги. Буря вывернула из земли старое, сухое дерево — вместе с корнями, и теперь оно лежало, задрав к небу гигантский плоский диск корневища, похожий на растопыренную пятерню. Под этим диском зияла естественная яма — глубокая, с рваными краями, уже начавшая зарастать по краям молодым папоротником и мхом.

Я подошёл ближе, придирчиво осмотрел углубление. Яма была достаточно длинной и широкой, чтобы принять тело. Надо было только немного подкопать сбоку. Я вынул финку, спустился в яму и за несколько минут подрезал дёрн, расширил естественную нишу. Земля поддавалась легко — под дерном был слой рыжей супеси вперемешку с перегнившей хвоей. Работал молча, механически, не давая себе думать. Монотонная физическая нагрузка помогала забыться. Через некоторое время я углубился примерно на полметра, сделав своеобразный «козырек», и решил, что этого будет достаточно.

Опустил в яму лёгкое тело Орлова, поправил на нем ремень, одёрнул подол гимнастёрки, разгладил складки. Собственным рукавом стер с подбородка Олега потеки крови. Сложил руки на груди крест–накрест.