— Двух или трех точно зацепил, — Орлов нахмурился, вспоминая.

— Молодец! — похвалил я. — Не зря я тебя в прикрытие отправил!

Орлов благодарно кивнул.

— Я уж думал, ты меня просто спрятать решил, как ребёнка.

— Я тебя не прятал, а тактически грамотно использовал, — полушутя объяснил я. — Один человек с самозарядной винтовкой на господствующей высоте — это серьёзный аргумент. Особенно когда противник не понимает, откуда прилетело. А теперь смотри, что удалось добыть.

Я кивнул на «МР–40», висевший на плече. Олег присмотрелся и присвистнул.

— Ух, ты! Немецкий пистолет–пулемет! Это ты из него одной очередью положил четверых или даже пятерых?

— Из него, конечно! — улыбнулся я. — Десяток фрицев замочили — нашим чуть позже легче будет. А почему ты сомневаешься в количестве? Не разглядел?

— Просто всё быстро произошло, и потому не совсем понятно было — ты руки вскинул, что–то протрещало, и они кинулись в разные стороны, как тараканы. Несколько человек рухнули. А как ты с трофеем так умело разобрался?

— Да там ничего сложного, — ответил я. — Наводишь и жмешь на спуск.

Я говорил и чувствовал, как настроение, несмотря ни на что, улучшается. Да, нас всего двое. Да, вокруг хаос и и немцы прут со всех сторон. Но теперь у нас снова есть мотоцикл, у нас есть оружие, и мы движемся в правильном направлении. А главное — мы живы.

Двигатель свежезатрофеенного «BMW» работал ровно, Орлов сидел в коляске, поставив «СВТ» между колен и молча глядел вперёд. Он осунулся за прошедшие сутки, под глазами залегли тени, но пацан держался. Молодец. Друг детства настоящего Володи Сошникова наверняка чувствует мою «инаковость». Ведь смену характера и появление новых знаний амнезией не объяснить. Но Олег с вопросами в душу не лезет. Да и что он может спросить? «Кто ты такой и куда дел настоящего Вовчука?» Так его самого за сумасшедшего примут. Или он просто не хочет спрашивать — ведь первый день войны — не лучшее время для задушевных разговоров.

Солнце уже поднялось в зенит, и его лучи золотили дорожную пыль, делая её похожей на взвесь бронзы в воздухе. День был ясным, небо над головой — глубокое, синее, с редкими перьями облаков на западе.

По сторонам дороги тянулся смешанный лес — сосны и берёзы, густой подлесок из орешника и рябины. Пахло хвоей и разогретой на солнце смолой.

Вскоре миновали поле с десантными планерами — я не стал останавливаться — наверняка десантники подобрали всё ценное, от автоматов до последнего патрона.

Проехав это четкий ориентир, я сбавил скорость и стал внимательнее вглядываться — вскоре впереди должен был показаться мост через Риту. И возле него, в замаскированных окопах, сидят лейтенант Терентьев и его пограничники. И мне не хотелось влететь под прицельную пулемётную очередь — на трофейном мотоцикле с трофейным оружием меня сходу примут за врага. И сперва угостят свинцом, а потом будут разбираться и, может даже немного погрустят.

Лес начал редеть, уступая место кустарнику и молодым берёзкам. В воздухе запахло водой и тиной. Я заглушил двигатель и дальше покатил по инерции, на нейтралке. Перед поворотом, где дорога ныряла вниз, к мосту, я и вовсе остановился.

— Олег, — тихо сказал я. — Дальше я пойду пешком. Вдруг там уже немцы? Глупо будет напороться. А ты прикрывай!

Орлов рывком вылез из коляски, кивнул, взял винтовку наизготовку.

— Зайду левее!

— Давай! Не забывай мой основной приказ: если меня завалят — уходи в лес и пробирайся к Малорите. Доложишь генералу, что Кобрин пуст, штаб эвакуировался. Понял?

— Понял, — ответил он, и в его голосе прозвучала обида. Ему явно не нравилось, что я снова иду на риск один.

Я вставил в «машиненпистоль» полный магазин, передёрнул затвор и, пригибаясь, двинулся вдоль обочины. Здесь, у поворота, росли густые кусты ольшаника и высокая трава. Я шёл медленно, стараясь не шуметь, а сам вслушивался и вглядывался.

Где–то в глубине леса, слева от дороги, стучал дятел — размеренно и гулко, как маятник старых часов. Над обочиной порхали жёлтые бабочки–лимонницы. Мирная картина. Слишком мирная для войны. Но война была здесь. Она пряталась в свежих воронках у моста, в обгорелом остове грузовика, что валялся неподалеку с задранными к небу колёсами, в сорванных взрывной волной ветках деревьев, что теперь увядали на солнце. Война чувствовалась в напряжённом молчании Орлова, в его пальцах, побелевших на прикладе «СВТ», в моей собственной настороженности, с которой я сканировал окружающую местность.

С виду мост практически не изменился — те же пролёты на массивных деревянных сваях, тёмных от времени и воды. Покосившиеся, местами сломанные перила. Река Рита — серая, спокойная, с белыми барашками на стремнине. И тишина. Никого.

Но я знал, что это обман — где–то в кустах прячется «секрет» пограничников. Наверняка Терентьев после ночного нападения немецких десантников приказал устроить и на этом берегу такие же позиции, как на юго–западном. Если я сделаю ещё шагов десять, меня просто пристрелят без предупреждения.

Я остановился и громко сказал в пространство:

— Лейтенант Терентьев! Это Сошников! Я вернулся!

В ответ — тишина. Только вода журчит под сваями, да неутомимый дятел стучит.

— Не стреляйте, я один! — добавил я.

Прошло секунд десять. Потом из кустов послышался знакомый голос:

— Медленно иди вперед. Руки держи на виду.

Я улыбнулся, и двинулся вперед, подняв руки с зажатым в них автоматом над головой. Из замаскированного окопа поднялась фигура в зелёной фуражке — лейтенант Терентьев. Он держал «ППД» наизготовку, но, узнав меня, опустил ствол. Его лицо его, осунувшееся за бессонную ночь, осветилось чем–то похожим на радость. Впрочем, он тут же взял себя в руки и вернул привычную сдержанность.

— Живой, Сошников, — сказал он. — А я уж думал, не свидимся.

— Я тоже рад тебя видеть, лейтенант, — ответил я. — Там, за поворотом, Орлов с мотоциклом. Разреши подъехать?

Терентьев кивнул и махнул рукой своим — мол, отбой тревоги. Я вернулся к Орлову, завёл мотоцикл и выкатился к мосту.

Когда я остановился, Терентьев уже стоял на дороге, поджидая нас.

— Ну, рассказывай, — сказал Терентьев, с любопытством осматривая мотоцикл и висевший у меня на плече «МР–40». — Я гляжу, ты с обновками?

— Всё расскажу. Только сначала дай воды, — попросил я. — В горле пересохло.

Лейтенант снял с пояса флягу в суконном чехле, протянул мне. Я сделал несколько жадных глотков. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но сейчас она казалась вкуснее любого вина.

— Спасибо, — я вернул флягу и вытер губы. — Значит так, лейтенант. Кобрин захвачен врагом. Штаба 4–й армии там нет, эвакуировались ещё вчера вечером. Город горит, полно беженцев. Мы с Орловым еле ноги унесли.

Терентьев нахмурился, но промолчал, ожидая продолжения.

— Когда выезжали из города, наткнулись на передовой дозор немцев. Мотоциклисты. Орлов их положил, но наш мотоцикл сожгли. Отходили пешком, потом нарвались на колонну — три грузовика с пехотой, мотоциклы. Они двигались в твоем направлении. Мы их обогнали, когда они встали на привал, вот этот мотоцикл у них увели и автоматом разжились. Но часа через два–три они будут здесь.

— Танки? — быстро спросил Терентьев.

— Танков не видел. Пока только пехота и мотоциклисты. Человек тридцать, при пяти–шести пулеметах. Но танки тоже появятся, не переживай. Вслед за разведкой неминуемо придут основные силы.

Терентьев помолчал, переваривая информацию. Потом обернулся к кустам и громко сказал:

— Сафонов! Метнись по дороге на северо–восток, заляг на том местечке, что мы утром приметили. Увидишь противника — стреляй и отходи сюда. Измайлов, сгоняй на тот берег, предупреди наших, что немцы идут.

Пограничники молча выбрались из «секрета» и разошлись в указанных направлениях.

Мы остались втроем у въезда на мост. Я огляделся. Тел немецких десантников нигде не было. О ночном бое напоминали лишь свежие сколы от пуль на досках настила, да тёмные пятна крови, которые ещё не успели впитаться в старую древесину.