Я задумался. Интересно. Похоже, что немцы схлопотали от кого–то пулю и понесли потери еще до стычки с нами? Впрочем, сейчас не этого.

— Ладно, эту загадку нам решать не надо, — сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. — Других дел хватает. Собери всё оружие — и не забудь по карманам пошарить, не надо брезговать. А я пока с пленным поговорю…

Я посмотрел на лежащего без сознания капитана. Плешь на его макушке белела в тени сосен, так и напрашиваясь на «фофан». И в моей голове уже начал складываться план разговора.

— Олег, и не забудь про тех двух козлов в засаде! — напомнил я товарищу. — А как только закончишь собирать оружие, встань в охранение! Посматривай в обе стороны дороги! И за лесом приглядывай. Ежели что — сразу стреляй, не рассусоливай!

— А ты куда? — уточнил Орлов.

— Я по–быстрому допрошу пленного, — сказал я.

Подхватив «капитана» за ворот гимнастёрки, поволок в лес, подальше от дороги, чтобы случайный свидетель не увидел того, что здесь сейчас произойдёт. Тело диверсанта было тяжёлым, обмякшим — безвольная кукла, от которой пахло кровью, порохом и потом. Метров через десять, я выбрал подходящее место — старая сосна с толстым, в два обхвата, стволом, покрытым грубой чешуйчатой корой, стояла в окружении плотной стены папоротника, доходивший почти до пояса — ну чем не «комната для допросов»?

Я привалил «капитана» спиной к сосне и первым делом проверил его раны. Так, правая нога — совсем плохо. Колено разворочено пулей из «дегтяря», осколки кости торчат наружу сквозь разорванную ткань галифе. В бедре левой ноги аккуратное входное отверстие, пуля прошла навылет, кость, похоже, цела. Но крови он потерял уже много — лицо приобрело землистый оттенок, губы побелели, на лбу выступила испарина.

Я снял с его запястий ремень портупеи, и им же наложил жгут выше раздробленного колена. Не из человеколюбия — мне нужно было, чтобы он не истёк кровью раньше времени. Потом стащил гимнастерку, чтобы осмотреть тело. Под ней оказалась белая рубашка из тонкого батиста, полностью промокшая от пота. На шее, на толстом шнуре висел большой серебряный православный крест и маленькая иконка в золотом окладе.

Диверсант глухо застонал, веки его дрогнули. Я присел перед ним на корточки и двумя короткими пощёчинами — хлёсткими, звонкими, от души — привёл в сознание.

Он открыл глаза, с расширенными от боли зрачками. Несколько секунд смотрел на меня, ещё не понимая, где находится. Я ответил ему спокойным взглядом — так смотрят на грязное пятно, которое предстоит оттереть с сапога.

— Ну, красавец, ты попал! — «обрадовал» я диверсанта с ноткой иронии в голосе. И тут же рявкнул: — Имя, звание, номер части!

Он ответил после длинной паузы. С трудом, превозмогая боль, но с тем особым пафосом, который свойственен людям, привыкшим, что перед ними трепещут:

— Оберлейтенант Теодор Фогель. Вторая рота, восьмисотый учебный полк.

Я вспомнил словечки, которыми он бросался при первом контакте: «Скотина… дурачина», вспомнил его реакцию на обращение «товарищ», сопоставил это с висящим на шее православным крестом и усмехнулся:

— Ты такой же немец, как я — балерина. Федька Птицын, что ли?

Пленный вздрогнул. Не просто дёрнулся от боли — именно вздрогнул, как вздрагивает человек, услышавший то, чего никак не ожидал услышать. Его серые глаза на мгновение расширились, а потом сузились в щёлки. Я мысленно присвистнул. Ого. Неужели попал в точку? Я ведь просто ляпнул первое пришедшее на ум имя. А оно вон как вышло.

— Надо же, угадал, — тихо рассмеялся я. — А в белой армии ты, наверное, штабс–капитаном был? Хотя, нет — не по возрасту — скорее всего, поручиком?

Он молча смотрел на меня около минуты, переваривая услышанное, и в глазах его читалась напряжённая работа мысли — диверсант пытался понять, откуда мне известно его прошлое. Потом, видимо, решив, что разоблачение уже состоялось, он процедил сквозь зубы, и каждое слово сочилось ядом:

— Заткни пасть, большевистский выродок. Не смей со мной так разговаривать. Ты — никто. Ты — быдло, плебей, мусор. Вы все — скоты, которых нужно резать, как баранов. И резать вас — одно удовольствие. С утра уже десяток в «штаб Духонина» отправил. Жаль, тебя не успел.

Я слушал его и чувствовал, как внутри поднимается волна какого–то спокойного, холодного презрения. Я много повидал врагов за свою жизнь. Идейных, продажных, просто заблудших. Но такие, как этот — бывшие свои, сознательно переметнувшиеся на сторону врага, — вызывали во мне чувство брезгливого отвращения. Не ненависти, нет. Именно брезгливости, как к таракану, которого надо раздавить, чтобы не разносил заразу.

— Не успел? Да просто у тебя ничего не вышло, Птицын!– сказал я, и в моём голосе прозвучало столько откровенной насмешки, что он аж зубами скрипнул. — Обосрался ты, и помощнички не выручили, все сдохли! Ладно, рассказывай…

— Ничего я тебе не скажу, сука краснопузая, — перебил он меня, кривясь от унижения и боли. — Немедленно перевяжи меня, как положено и вези в госпиталь!

Он произнёс это с таким апломбом, с такой непоколебимой уверенностью в своём праве требовать, что я на мгновение даже опешил. Вот это наглость.

— Ага, уже бегу, волосы назад, — медленно протянул я, не скрывая издёвки. — А харя у тебя не треснет, Птицын? С чего ты взял, что я потащу тебя в госпиталь? Ты ж только что хвастался, как моих соотечественников резал. Теперь полежи, подумай о жизни.

— Я военнопленный! — взвизгнул он, брызгая слюной. — Ты обязан оказать мне медпомощь и обращаться гуманно! Есть конвенции!

— Ты не военнопленный, ты бандит с большой дороги, пойманный с поличным! — сказал я спокойно, почти буднично. — Ты переодет в чужую форму, ты убивал исподтишка, без соблюдения правил. Во все времена таких упырей вешали на ближайшем суку без суда и следствия. И ты ещё смеешь мне про конвенции вякать?

— Ты не имеешь права проводить бессудные казни, краснопузый! — злобно прошипел диверсант, но в его голосе послышалась не прежняя спесь, а что–то похожее на страх.

— Ну, вешать я тебя, конечно, не буду, — продолжил я тем же ровным, почти дружелюбным тоном. — Я тебя даже пальцем не трону, Птицын. Вот тебе моё слово. Я просто оттащу тебя подальше в лес, чтобы прохожие не обидели, и привяжу к дереву. Крепко привяжу, не сомневайся. Так что поживёшь ещё. Часов двенадцать, я думаю. Глядишь — к утру преставишься.

— Чтоб тебя раздолбило железным дрыном через жопу в рот! — выкрикнул он с такой яростью, что на губах выступила пена, смешанная с кровью. — Чтоб ты в нужнике утонул, сволочь! Чтоб тебя черви живьём сожрали!

— О, как поэтично, — я восхищённо покачал головой. — Образно. Ярко. Сразу видно тонкое дворянское воспитание. Привык, мудила, на денщиков орать.

— Ты, коровья морда, мне угрожать вздумал? — прохрипел он, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. — Да я таких, как ты, под Волновахой пачками в расход пускал. Тебе меня не сломать, щенок.

Я пропустил эти слова мимо ушей — что толку слушать пустые оскорбления — и достал из кармана «Наган», который нашел в кобуре Птицына при обыске. Револьвер был царского образца, со стертым до голого металла воронением, с костяными накладками на рукоятке, потёртыми и пожелтевшими от времени. Я покрутил его в руках, любуясь, как солнечный луч играет на стволе.

— Смотрю, у тебя старый «Наган», — задумчиво произнёс я. — Небось, с Гражданской его таскаешь? Смотри–ка, сохранил. А ты, выходит, сентиментален, Птицын. Память о прошлом хранишь.

Он молчал, сверля меня взглядом. Я, не торопясь, вынул из барабана шесть патронов и сунул их в карман. Потом взвел курок и положил револьвер на землю ровно посередине между нами

— Хочешь, оставлю его тебе? — спросил я вкрадчиво, почти шёпотом. — С одним патроном. Уйдёшь сам, быстро и легко. Как и полагается русскому офицеру.

В его серых глазах мелькнуло удивление, а потом что–то вроде понимания. Он решил, что я хочу сыграть в благородство. Но он ошибался — этим жестом я не проявлял к нему уважения — я не уважал предателей. Я предлагал ему сделку. Холодную, расчётливую сделку, в которой его смерть была лишь разменной монетой.