Малокалиберные снаряды пробили кузова, кабины, моторы. Кто–то из сапёров закричал — коротко, страшно, и крик сразу оборвался. Брызнули щепки от досок бортов. Одна из полуторок дёрнулась, словно живая, и осела на простреленных шинах.

А истребители пронеслись мимо — как мне с перепугу показалось — едва не касаясь фюзеляжами водной глади.

— Твою мать! — выдохнул лежавший рядом Терентьев, вжимаясь в землю.

«Мессеры» проскочили над мостом, и ушли вверх, догоняя своих «коллег».

Первая полуторка взорвалась. Детонировали ящики с толом. Взрыв был такой силы, что меня подбросило на земле, заложило уши, и на несколько секунд мир погрузился в белую вату. Над рекой встал чёрный гриб, подсвеченный оранжевыми языками. Вторая полуторка просто загорелась — но через пару секунд превратилась в огромный костёр.

Саперы, охваченные пламенем, метались по берегу. Кто–то нырнул в воду, кто–то катался по земле. В воздухе отчетливо запахло горелым мясом.

Истребители, снова построившись «ромбом», взяли курс на восток и через минуту превратились в маленькие черные точки, а потом и вовсе растаяли в светлом небе.

Я поднял голову и огляделся.

Тишина. Только треск горящих грузовиков и шипение воды — охваченные пламенем обломки падали в реку.

Терентьев поднялся первым. Он стряхнул с себя листья папоротника, посмотрел на дымящиеся остовы грузовиков, на разбросанные обломки, на разбросанных, как тряпичные куклы людей и повернулся ко мне. Его лицо было бледным, даже несмотря на загар, в глазах плескалась боль.

— Ты говорил — они не по нашу душу… — сказал он глухо, без упрёка, просто констатируя факт.

— Я ошибся, — хрипло ответил я. — Прости.

Я чувствовал горечь во рту — от пыли, от гари, от собственной самонадеянности. Война не терпит уверенных прогнозов.

Терентьев посмотрел на своих бойцов — те выбирались из окопчиков, оглядывались, переговаривались вполголоса испуганными голосами. Мост не пострадал, даже доски настила не обгорели — истребители били только по грузовикам на другом берегу.

Орлов сидел в коляске с трясущимися губами, судорожно сжимая приклад «дегтяря».

— Зачем они это сделали? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

— Чтобы не заминировали мост, — ответил я. — А может, просто развлекались. Чувствуют себя безнаказанными.

Я помнил, что в первый год войны так называемые «благородные рыцари Люфтваффе» гонялись за каждой машиной, за каждой группкой людей, в том числе гражданских, стреляли по санитарным автомобилям, по палаткам с красными крестами.

— Ты вот что, лейтенант… — я подошел к мотоциклу и непроизвольным жестом отряхнул колени, — я всё–таки поехал. Ты тут держись, братишка. До встречи.

Терентьев только молча кивнул. И вдруг протянул ладонь. Мы обменялись крепким рукопожатием.

— Удачи тебе, боец! — напутствовал пограничник.

Я завел двигатель и осторожно вывел мотоцикл на мост. Доски едва слышно скрипели, внизу журчала вода, омывая опоры, а на берегу догорали остатки двух армейских грузовиков и лежали обгоревшие тела.

— Это была разведка боем, — сказал я Олегу, когда мы переехали реку и снова покатили по шоссе. — Они нам показали, что ошибки на войне стоят дорого. Сапёры ведь могли полуторки под деревьями поставить, метрах в сорока от моста, но им, видимо, не хотелось тяжести издалека таскать.

Орлов мрачно молчал, поглаживая приклад пулемёта. А я думал о том, что до Кобрина ещё километров тридцать, и полная неизвестность, грозящая новыми жуткими «приключениями».

Уважаемые читатели, если история вам нравится — ставьте лайки и пишите комментарии. Помогите сделать так, чтобы о нашей книге узнало как можно больше читателей! 🤝

Через несколько километров прямого, почти как стрела, шоссе, ведущего на северо–восток, по обеим сторонам начали появляться широкие прогалины. Сосновый бор отступал, уступая место берёзовым перелескам и обширным луговинам, заросшим высокой травой. Заходящее солнце заливало всё вокруг густым оранжевым светом.

Я вёл мотоцикл на сорока километрах в час, не больше — после истории с «мессерами» следовало опасаться еще и угрозы с воздуха, особенно теперь, на открытой местности. Орлов в коляске молчал, буквально излучая угрюмую усталость — сейчас было примерно девять часов вечера, а он воевал с рассвета.

Внезапно сквозь привычный рёв двигателя и свист ветра в ушах стал пробиваться новый звук. Он шёл с неба. Гул моторов, но не тот, что я слышал у моста. Не низкий раскатистый бас бомбардировщиков, не пронзительный вой истребителей. Этот звук был другим — выше по тону, ровным.

Я свернул на обочину, закатил мотоцикл под прикрытие густого куста орешника и заглушил двигатель. Тишина обрушилась на нас, как толстое ватное одеяло, и в этой тишине гул самолетных моторов стал слышен гораздо отчётливее.

Орлов встрепенулся, удивлённо посмотрел на меня.

— Ты чего, Вовчук? — спросил он, но я жестом приказал ему молчать, указав пальцем указал в небо. Олег задрал голову и замер.

— Сиди тихо, — прошептал я. — Смотри и слушай.

В начинающем темнеть небе был виден одиночный самолет — какой–то с виду нелепый, с угловатым фюзеляжем и гофрированной обшивкой, с тремя двигателями — один в носу, два на крыльях. Он медленно удалялся на запад. Это был «Юнкерс–52», «Тётушка Ю», главный транспортник Люфтваффе. Он, похоже, возвращался на базу, выполнив свое задание — сбросил где–нибудь десант.

Солнце уже скрылось за горизонтом, и теперь левее шоссе пылала полоска заката. И на ее фоне я вдруг засёк ещё несколько силуэтов. Они были гораздо меньше транспортника, и двигались абсолютно беззвучно. Сначала я решил, что это крупные птицы. В Белоруссии вроде бы обитают аисты? Или журавли? Я прищурился, вглядываясь. Нет. Силуэты двигались слишком ровно и крыльями не махали. При этом держали чёткий строй, словно корабли в кильватерной колонне. Ни одна птица так не летает.

Десантные планеры! «DFS–230».

Я насчитал две штуки. Каждый мог нести по восемь–девять человек. Итого — около двух десятков головорезов. И они летели в мою сторону.

Через минуту планеры один за другим начали снижаться. Первый клюнул носом и пошёл вниз под углом градусов в тридцать, целясь в большое поле, которое расстилалось метрах в трёхстах впереди. Второй — за ним.

Я перевёл взгляд на поле. Оно было обширным — метров пятьсот в длину и не меньше трёхсот в ширину. Заросло высокой, по пояс, травой и редким кустарником — ольшаником и дикой малиной. Но в целом поле выглядело ровным, без явных бугров и рытвин. Идеальная посадочная площадка.

Это явно была группа захвата моста через Риту — других ценных объектов в округе нет. Как бы не были круты ребята лейтенанта Терентьева, их сомнут. Двадцать элитных десантников против шестерых пограничников — мост будет захвачен в течение десяти минут.

У меня еще было время — если прямо сейчас дать по газам, то можно проскочить открытое место и к ночи добраться до Кобрина. В конце концов, я имею четкий приказ — доставить донесение в штаб 4–й Армии. Но я вспомнил лицо лейтенанта Терентьева, его усталые глаза и крепкое рукопожатие. «Удачи тебе, боец». Если я сейчас проеду мимо, Терентьев и его люди умрут. Мост будет захвачен. Немцы получат переправу для своих танков. И всё это произойдет, потому что я решил выполнить приказ буквально.

Нет!

Я повернулся к Орлову. Тот сидел в коляске, вцепившись в «дегтярь», и смотрел на меня круглыми от удивления глазами. Его сонливость моментально улетучилась.

— Олег, слушай меня внимательно! — сказал я. — Это немецкий десант на планерах. Их там рыл двадцать, не больше. Устроим им достойную встречу. Возьми пулемёт и займи позицию вон на том холмике, у берёз. Видишь?

Я указал на небольшое возвышение метрах в семидесяти впереди, у самой кромки поля. Там росли три молодые берёзки, а вокруг стелился мелкий кустарник.

— Засядешь там, — продолжал я. — Откроешь огонь, как только первый планер сядет. Бей прямо по корпусу — там обшивка тряпочная, пробьешь насквозь! Постарайся не дать им спешиться! Лупи длинными очередями, не экономь патроны. Если мы их прямо при посадке не проредим — нам трындец!