— А я умею уговаривать, — сказал я. — У меня с собой веский аргумент.

Терентьев хмыкнул, но без насмешки — скорее одобрительно. Он наконец–то убрал руку с приклада автомата, поставил его на предохранитель и сдвинул «ППД» на бок. Теперь он выглядел расслабленным, но я знал — это впечатление обманчиво. Он по–прежнему был, как взведенная пружина.

— Ну–ка, Володя, — сказал он, называя меня по имени, которое вычитал в комсомольском билете, — давай в сторонку отойдём. Ты мне подробно расскажешь, что там произошло.

Я почувствовал раздражение — каждая минута промедления отдаляла нас от Кобрина, а ночь надвигалась быстро. Но я понимал, что Терентьев прав. Он отвечает за охрану важного объекта, и информация о появившихся поблизости диверсантах для него важнее моего задания.

— Вообще–то я спешу, — сказал я, зная, что это не сработает.

— Это не займёт много времени, — твёрдо ответил Терентьев. — Мне позарез нужно знать, что происходит в зоне моей ответственности.

Я вздохнул. Ничего не поделаешь.

— Олег, — сказал я Орлову. — Сиди в коляске, никуда не лезь.

Орлов кивнул, нахохлился, как воробей, и снова положил руку на пулемёт.

Я слез с мотоцикла и пошёл за Терентьевым в сторону от дороги, к кустам, из которых он вышел. Только отсюда, подойдя вплотную, я увидел подготовленные позиции — сразу за кустами был отрыт окопчик со стрелковыми ячейками для трех человек. Всё это умело прикрыто снятым дерном. Сейчас там укрывались два бойца в зеленых фуражках, с автоматическими винтовками Симонова в руках.

Я кивнул в их сторону.

— Ловко вы тут устроились, — сказал я. — Я даже сразу и не заметил.

Терентьев усмехнулся с гордостью.

— На то и расчёт, — ответил он. — Ну, рассказывай.

Мы остановились под старой раскидистой ивой, которая росла на самом берегу Риты. Её ветви свешивались до самой воды, и казались космами седых волос. Река едва заметно журчала, и этот звук успокаивал, создавая странный контраст с далёкой канонадой. Пахло тиной и какой–то сладковатой прелью — словно неподалеку лежала куча начавших подгнивать яблок. Я опёрся плечом о шершавый ствол и начал рассказ.

— Их было шестеро, — сказал я. — Все в нашей форме, с такими же автоматами, как у тебя, новехонькими «ППД». Перегородили дорогу бревном — свежесрубленной сосной — и убивали наших связных. Мы нашли три трупа, когда с ними разобрались. Все с ножевыми ранами.

— А как ты понял, что это немцы? — спросил он с подозрением — слишком уж невероятно звучала история, что двое красноармейцев разделались с шестью диверсантами.

— Выглядели они странно — с петлицами сапёров, но уж очень чистенькие, словно на парад собрались! — пояснил я. — Я сразу неладное заподозрил. Слишком уж аккуратная форма, свежая, необмятая, сапоги довольно новые — голенища не спущены. Слишком много командиров на лесном на посту — капитан, старший лейтенант. Не по рангу.

— Хм… А ты наблюдательный! — скупо похвалил Терентьев. — Тебя бы к нам на заставу, следопытом… И чего ты дальше делал?

— Велел напарнику стрелять из «дягтеря», если меня убивать начнут. А сам подошел к ним и начал зубы заговаривать, дурачка валять. Они по–русски ничего не понимали — стояли, как истуканы, тупо пялились. Один из них русским оказался — бывший белогвардеец. В общем, я их спровоцировал и они кинулись меня резать. Тогда их Олег и перестрелял.

Терентьев слушал молча, не перебивая. Его глаза сузились, он словно пытался представить себе эту картину.

— А не врёшь? — спросил он, когда я закончил. — Вдвоём шестерых? Это точно немцы были?

— У них грузовик был немецкий, — ответил я. — Внутри немецкая радиостанция. Ты можешь проверить, если хочешь. Место найти легко — километрах в пяти отсюда, на обочине лежит свежесрубленная сосна. Рядом мы мотоциклы в кустах спрятали. А грузовик чуть дальше, в лесу замаскировали.

Потом я рассказал ему еще о двух группах диверсантов, подробно передал численность, описание командиров, позывные.

По мере рассказа Терентьев мрачнел всё больше. Он смотрел на реку, на тёмную воду, в которой отражался багровый закат. Муха ползала по его щеке, он не смахивал — даже не шевелился. Он был умным мужиком — понимал, что это не обман — слишком много конкретных деталей. Через пару минут лейтенант перевёл взгляд на меня.

— Как–то всё это… — начал он и не закончил.

— Сказку напоминает? — закончил я за него. — Но нет. Всё так и было.

Он покачал головой, словно отгоняя сомнения, и сказал решительно:

— Я пошлю пару бойцов проверить.

— Дело твоё, — пожал я плечами. — Я могу дальше ехать? Хочу до темноты в Кобрин добраться.

Терентьев поднял глаза к небу. Солнце висело низко над горизонтом, багряная полоска на горизонте явственно напоминала, что день подходит к концу. Темнеть начнет часа через два. Лейтенант помолчал около минуты, перебирая в уме все «за» и «против», потом кивнул.

— Ладно, езжай.

Я выдохнул с облегчением и уже повернулся, чтобы идти к мотоциклу, как вдруг услышал гул. Низкий, раскатистый, он шёл откуда–то сверху. Сначала я подумал, что это опять артиллерия, но гул нарастал, становился глубже — это ревели авиационные двигатели. Много двигателей.

Я поднял голову — со стороны заката летели самолёты. Они шли, выстроившись четырьмя неровными треугольниками — двенадцать штук, целая эскадрилья. Двухмоторные, с сильно вытянутыми вперед мотогондолами и остекленными носами. На крыльях — черные кресты. Это были «Юнкерсы–88». Они шли на высоте метров восемьсот, ровным строем, курсом на восток — на Кобрин, или на Пружаны.

На дороге, у полуторок, кто–то из сапёров заорал дурным голосом:

— Воздух! Ложись!

В этом крике было столько ужаса, что я сам чуть не поддался панике. Видимо сапёр впервые в жизни увидел чужие самолёты с крестами и не знал, чего от них ждать. Бойцы попадали на землю, кто–то побежал в лес, бросив ящики со взрывчаткой. Катушка со шнуром покатилась под откос и с плеском упала в реку.

Терентьев тоже смотрел в небо, но лицо его не выражало страха — только озабоченность. Он медленно оглянулся на мост, на полуторки, на своих бойцов, которые, пригнувшись в своем окопчике, с тревогой глядели на бомбардировщики.

— Надо бы в укрытие! — сказал лейтенант, делая шаг в сторону.

Я не двинулся. Проследив за полетом самолётов, явно идущих мимо нас по своим фашистским делам, оглянулся на пограничника, и спокойно сказал:

— Не бойся, это не по нашу душу. Немцам этот мост целым нужен.

К солидному мощному гулу двигателей вдруг примешалась какая–то звонкая нотка. Я задрал голову, вглядываясь в синеву неба. И там, почти на грани видимости, километра на полтора выше бомберов, разглядел маленькие черные точки. Четыре штуки.

Истребительное прикрытие.

Они шли «ромбом», поблёскивая в лучах солнца, как крошечные искры. Но внезапно «сломали» строй — два самолета отделились от группы и пошли вниз. Не вертикально, не в пике, а плавно снижая высоту, под небольшим углом, держа курс точно на мост.

Скорость снижения была обманчивой — вроде бы вот только сейчас «точки» выросли до размеров «крестиков» — и уже через минуту два небольших самолетика пронеслись вдоль русла реки прямо над мостом, на высоте метров в тридцать. Я успел разглядеть острые носы, жёлтые капоты двигателей, огромный черный крест с белой окантовкой на узком фюзеляже, и даже тёмные силуэты пилотов в фонарях кабин. «Мессершмитты Bf–109».

Двигатели взвыли на форсаже, этот вой резанул по ушам, заставил сжаться внутренности — истребители набирали высоту, но поднявшись метров на двести, развернулись и полетели обратно. Вот теперь меня проняло по–настоящему!

— Ложись! — заорал я, хватая Терентьева за плечо и швыряя на землю.

Сам упал рядом, в папоротник, машинально прикрывая голову руками. А потом ударили пушки.

Очереди были короткими, всего по две–три секунды, но в них было столько мощи, что воздух, казалось, разорвало на куски. Трассирующие снаряды прочертили оранжевые линии — они ушли вниз, в сторону другого конца моста, туда, где стояли полуторки.