Третье правило диверсанта: никогда не оставляй за спиной живых врагов! (полковник Илья Григорьевич Старинов).

Тишина. Звенящая. Густая. Словно вата в ушах.

Свет. Белый. Режущий. Бьет по глазам даже сквозь сомкнутые веки.

Соленый вкус крови во рту.

Я дернулся.

Тело не слушалось. Будто чужое. Будто мешок с костями, который забыли завязать.

Запах. Сладковатый, тошнотворный запах палёной плоти. И что–то еще. Едкое, знакомое до дрожи.

Я попытался сглотнуть. Горло драло, как наждаком.

Взрыв. Был взрыв.

Я бросал гранату. Или мину? Да. Самодельный «фугас» на базе противотанковой «тээмки».

Блиндаж.

Там был блиндаж. Бетонный. Заглубленный. Как сказал «Батя» — «Крепкий орешек». Словно заговоренный.

Артиллерия не взяла. Снаряды вздымали черные фонтаны земли, перекопали всё вокруг на сто метров, но несколько прямых попаданий перекрытие выдержало. И гарнизон этого чертова «Орешка» встретил нашу пехоту пулеметным огнем.

Тогда пошли мы. Штурмовая группа. Я и еще двое.

«Ящер» полз первым. Молодой рыжий парень, из–под Воронежа. Вечно жевал спичку и улыбался, даже когда пули свистели. Он не дополз каких–то тридцать метров. Одиночный выстрел. Снайпер работал откуда–то слева. Пуля вошла под шлем. С глухим страшным звуком. Я видел, как он дернулся и замер. Спичка выпала изо рта. Упала в грязь.

Мы оттащили его за ноги в ближайшую воронку. В горячке боя адреналин в крови зашкаливал, я почти не чувствовал веса его тела.

«Бест» — Вовка Бестужев, командир нашей тройки — сплюнул и, прижав тангенту рации, сказал только одно слово: «Прикройте».

Наши ударили всем, что было, заставляя врагов прижаться к земле. Дело оставалось за малым — добежать. Всего–то ничего — тридцать метров. Целых тридцать метров…

Я схватил «фугас» собственного изготовления — корпус от старой противотанковой мины «ТМ–62» с запалом от «Ф–1», проволочные ручки для переноски. «Бест» взял второй «фугас».

Мы побежали.

Открытое пространство. Перепаханное поле. Комья глины. Воронки, полные мутной воды. Опутанные колючей проволокой колья. Бежать было тяжело. Ноги вязли. «Разгрузка» давила на плечи. Автомат колотил по спине. Я дышал, как загнанная лошадь — все–таки не мальчик, почти «полтинник» стукнул. Воздух был горячий и колючий. Пот заливал глаза.

Пули пели вокруг. Свои. Чужие. Каша. «Бест» рухнул на десятом шаге — пулеметная очередь стеганула по ногам. Я еще несколько секунд слышал его — он орал что–то матом. Потом голос сорвался на хрип и стих.

А я добежал. Упал плашмя прямо в грязь перед амбразурой. Из черной дыры воняло табаком и чужим страхом. Я слышал вопли врагов внутри. Мне показалось, что они молились. Или проклинали меня? Какая разница.

Выдернул чеку. Сталь обожгла палец. Звонкий щелчок — предохранительная скоба отлетела в сторону. Четыре секунды. У меня было четыре секунды.

Раз.

Замах.

Два.

Бросок. Точно в черный провал.

Три.

Я вжался в землю. Раскрыл рот. Прижал ладони к ушам.

Четыре.

И тут мир лопнул.

Оглушительный грохот долбанул по ушам. Даже с закрытыми глазами я видел оранжевую вспышку. Жар опалил щеку, бровь, левую руку. Земля подо мной вздыбилась, как живая. Воздушная волна ударила в грудь. Кишки свернулись в клубок. Позвоночник хрустнул. Мое тело подбросило вверх, как тряпичную куклу, и швырнуло в сторону. Комья земли застучали по спине, по шлему, забились в рот.

Наступила Тьма.

Теперь я здесь.

Прихожу в себя.

Руки. Я их чувствую. Под пальцами рыхлая земля.

Ноги. Тупое нытье в коленях.

Я попытался открыть глаза. Ресницы слиплись от крови. Или от грязи.

Рванул веки. Раз. Другой. Проморгался.

Мутная пелена рассеялась. Надо мной раскинулось небо. Яркое, нестерпимо голубое.

Странное небо. Высокое. Чистое. Как летом. И солнце припекает. Пахнет сгоревшим тротилом, порохом, гарью и… нагретой травой. Словно ноябрь внезапно закончился и наступил июнь.

Я закашлялся. Грудная клетка горела. Как будто по ней проехал трактор.

Перекатился на бок. Потом на живот. Подтянул ноги. Приподнялся.

Я стоял на коленях. На бруствере окопа.

Бруствер? Точно! Мы же штурмовали «укреп». И бетонный «Крепкий орешек».

В голове шумело. Мысли путались.

Я провел ладонью по лицу. Ладонь красная. Смахнул с бровей комья грязи вперемешку с кровью.

Одежда. Не моя «горка». На мне что–то другое. Я тупо уставился на свои руки. На рукава. Рубашка зелено–песочного цвета с манжетами? Не может быть. Откуда?

Взгляд упал ниже. На ногах шаровары того же цвета, а ниже колен — высокие черные кожаные сапоги. Я сто лет такие не носил.

И борода? Где моя «тактическая» борода? Меня не только переодели, но и побрили?

Бред. Контузия. Так бывает. Сейчас пройдет. Просто «отбитый» мозг рисует какую–то странную картинку.

Я пошарил вокруг. Автомат. Где мой «АК–12»? Мой вечный спаситель. Моя «правая рука». Ничего нет. Только рыхлая земля и зазубренные осколки.

Паника еще не пришла. Только глухое, тупое удивление. Так удивляется пьяный, глядя на чужое лицо в зеркале.

Я встал в полный рост. Зря.

Воздух взрезал знакомый свист. Пуля прошла в сантиметре от виска. Вжи–ик! Тонкий, комариный писк.

Я рухнул плашмя. Сработали рефлексы. Почти два года на ЛБС в составе добровольческого батальона «Буря». Штурмовой сапёр.

Прижался к сухой земле. Сердце колотилось где–то в глотке. Теперь я слышал.

Выстрелы. Слева. Справа. Спереди. Везде. Какофония. Враги контратакуют?

Резкие хлопки винтовок. Пулеметные очереди. И звонкие «бабахи» — словно бьют ломом по стальной плите.

Я поднял голову на пару сантиметров. Осмотрелся.

Поле. Огромное, уходящее вниз по склону пологого холма. Выжженная трава. Черные проплешины воронок. Проволочные заграждения в три кола. Окопы. Вроде всё как всегда.

Но… трава зеленая. И окопы. Какие–то они слишком… длинные. Тянутся метров на триста. В том «укрепе» такого не было. Да и не роют уже враги таких длинных траншей — их оборонять некому. А здесь людей хватало — из окопов густо стреляли, и ругались. Нормальным привычным русским матом. Правда, пару раз послышались какие–то непривычные выражения.

Всё было не так. Это было какое–то другое место. И время года другое.

— Не может быть, — прошептал я. Губы не слушались. Слова выходили каркающие.

И тут раздался крик. Отчаянный, надрывный.

— Танки с тыла! Тан–ки–и–и!!!

Его заглушил рев двигателей. Ледяная волна прошла по хребту. Всё–таки контратака. «Броня» с тыла. Хуже не придумаешь. Зажимают. Берут в клещи.

Я действовал. Тело опередило мысль.

Скатился с бруствера вниз. В окоп. Упал на что–то мягкое, но холодное. Успел заметить неестественно вывернутую руку и белую кость, торчащую из рукава. Труп.

Стены окопа укреплены плетнем и кольями. Пахнет порохом, потом и кровью. Тяжелый дух. Тошнотворный.

Под ногами перекатываются стреляные гильзы. Латунные. Не автоматные — длинные, винтовочные.

Руки автоматически зашарили по груди. Разгрузка. Где разгрузка? Где магазины к автомату, где подсумки с «РГД–5»?

Ничего.

Пусто.

Пальцы нащупали на животе только широкий кожаный ремень. С обычной рамочной однозубой пряжкой. На ремне висели две небольшие кожаные сумочки. С металлическими шпеньками. Патронташи?

Я рванул клапан одного. Пальцы дрожали. Ногти скребли по коричневой коже.

Патроны.

Блестящие латунные гильзы. Закреплены на металлической планке. Так это же обойма для винтовки Мосина!

Я пошарил в патронташах и обнаружил еще одну обойму. Всего десять патронов? И всё? Я привык таскать на себя не меньше шестисот — десять магазинов по тридцать, плюс еще триста штук в пачках в рюкзаке. А это — курам на смех — на две минуты боя!