Ближайший планер, тот самый, что сел у опушки, был всего в пятидесяти метрах от меня. Я рванул к нему, пригибаясь и прикрыв лицо рукой, чтобы ветками не попало по глазам. В сгустившихся сумерках, на фоне тёмной стены леса, меня было почти не видно. Немцы, отходили к дальнему краю поля, всё их внимание было приковано к вспышкам выстрелов «дегтяря» Орлова, и моя перебежка осталась незамеченной.

Я упал на колено возле планера, огляделся. Рядом, в траве, лежало тело немецкого десантника, которого я зацепил очередью из «ППД». Он был мёртв — пуля попала в шею. Форма на нём была стандартной — китель цвета «фельдграу», каска в сетчатом чехле. Разве что высокие шнурованные ботинки отличали его от обычного пехотинца. И нашивка на левом рукаве — тёмно–зелёный овал с серебристым орлом Люфтваффе, а под ним жёлтая ленточка с надписью готическим шрифтом «Fallschirmjäger». Никакого особого снаряжения — только на поясе строенные патронташи под длинные автоматные магазины. Оружия при нём не было — автомат, видимо, отлетел куда–то в сторону или его подобрали свои.

Я быстро обшарил нагрудные карманы убитого. Так и есть — в левом тонкая книжка в серо–зелёной обложке. «Зольдбух». Я раскрыл её, мельком глянул на страницу. Штамп подразделения: «I. Bataillon, Fallschirmjäger–Regiment 1». Первый батальон Первого парашютно–егерского полка. Те самые, кто штурмовал Крит, кто захватывал бельгийский форт Эбен–Эмаэль, кто штурмовал норвежский Нарвик. Элита из элит.

Теперь они здесь. Под Брестом. И нацелены на мост.

Я сунул «зольдбух» в карман и побежал обратно. Теперь уже не скрываясь — немцы отошли достаточно далеко, их огонь стал редким и неприцельным. Через минуту я был у мотоцикла.

Орлов лежал неподалёку, метрах в десяти, за трухлявым поваленным стволом сосны. Рядом с ним валялись пустые диски от «дегтяря». Ствол пулемета раскалился докрасна, над кожухом дрожал горячий воздух. Олег дернулся, заметив движение сбоку, но сразу опознал меня и широко улыбнулся. Его лицо было чёрным от пороховой гари, глаза блестели лихорадочным возбуждением.

— Я им дал, Вовчук! Я им да–ал! Ты видел?

— Видел, — кивнул я. — Молодец! А теперь уходим.

— Уходим? — он растерянно оглянулся на поле. — А как же…

— Сейчас они перегруппируются и попробуют взять нас в клещи, — перебил я. — У них минимум десяток бойцов, а у нас по одному неполному магазину на ствол. Мы своё дело сделали: задержали, напугали, нанесли потери. Надо предупредить Терентьева.

Орлов помолчал, потом кивнул. Он понимал, что остаться будет, конечно, геройством, но и глупостью. Иногда нужно отойти, чтобы сохранить силы и ударить в другом месте.

— Забирайся в коляску, — сказал я. — «Дегтярь» на вертлюг, диски перезаряди.

Орлов послушно поднялся, подхватил пулемёт, пустые диски и забрался в коляску. Я завёл двигатель. Мотор взревел, разрывая вечернюю тишину. Я развернул мотоцикл и дал полный газ. Машина рванулась вперёд, выскочила из кустов на шоссе и помчалась обратно — на запад, к реке, к мосту, к Терентьеву.

В спину нам ударили несколько очередей. Пули просвистели высоко над головой — немцы стреляли на звук, не видя цели. Я пригнулся к рулю, выжимая из мотоцикла всё, на что он был способен. Через минуту шоссе нырнуло в лес, и стрельба стихла.

Мотоцикл выскочил из леса на открытое пространство перед мостом, когда ночная тьма уже полностью поглотила окрестности. Фара, пробивая мутным жёлтым лучом метров на пятьдесят вперёд, выхватывала из темноты то разбитую колею, то придорожные кусты, то белые стволы берёз.

Перед мостом я сбросил газ до минимума и трижды мигнул фарой. Мы не обговаривали с Терентьевым никакие световые сигналы, когда уезжали. Но лучше хоть как–то подать знак, чтобы свои сходу не влепили очередь, а хотя бы попытались разобраться — кто же это там «моргает».

Орлов всю дорогу, тихо чертыхаясь, набивал диски патронами, а теперь затих, сжимая приклад «дегтяря». Товарищ был напряжён до предела — я чувствовал это по тому, как он дышал, коротко и часто, словно загнанный зверёк.

Я медленно переехал мост и остановил мотоцикл у кустов, там же, где и в прошлый раз. Заглушил двигатель. Тишина навалилась сразу — плотная, вязкая, какая бывает только в лесу у реки в безлунную ночь. Слышно было, как журчит вода под сваями, как пощелкивает, остывая, мотор, как где–то в кронах деревьев негромко перекликаются ночные птицы.

Из кустов, со стороны замаскированного «секрета», поднялась фигура. Лейтенант Терентьев. Он вышел на дорогу неспешно, но автомат держал наизготовку.

— Что стряслось? — спросил он без предисловий. Голос его звучал настороженно, но без враждебности. — Почему вернулись?

Я слез с мотоцикла и громко сказал:

— Немецкий десант, лейтенант! На планерах. Высадились в пяти километрах отсюда, на большом поле у шоссе. Два планера, в каждом человек по восемь–девять. Всего — около двух десятков!

Терентьев шагнул ближе. Теперь я видел его лицо с резко очерченными скулами и плотно сжатыми губами.

— Два десятка? — переспросил он. — Не шутишь?

— Какие уж тут шутки, — я полез в нагрудный карман и достал «зольдбух» убитого егеря. — Вот. Солдатская книжка. Снял с одного из них. Мы с Орловым наткнулись на них, когда они только–только садились. Врезали по ним хорошенько, положили на месте примерно половину. Но остальные ушли в лес.

Лейтенант взял «зольдбух», повертел в руках, потом достал фонарик, посветил, быстро пробежался глазами по строчкам, вернул мне.

— И вы вдвоём вышли против двух десятков? — спросил он с ноткой сомнения.

— Мы ударили первыми, пока они из планеров вылезали, — скромно ответил я. — Олег из «дегтяря» положил нескольких, я с фланга из автомата добавил, остальные залегли, начали отстреливаться. Эффект внезапности пропал и мы отошли, пока они не опомнились. Наверняка их цель — этот мост. Они обязательно придут сюда. Часа через полтора–два будут здесь.

— Почему ты думаешь, что их цель — мост? — быстро спросил Терентьев. — Может, у них другая задача?

— Других важных объектов в окрестностях, насколько я знаю, нет. Мост — единственный, — сказал я. — Он им нужен целый и невредимый, чтобы переправа для танков была. Потому его бомбардировщики и не тронули.

Терентьев помолчал. Я видел, как в его голове прокручиваются варианты — один, другой, третий. Он не паниковал. Не суетился. Он думал. Это был хороший признак.

— Значит, десант, — произнёс он наконец. — Ладно. Допустим, всё так и есть. Сколько их осталось?

— Если было два десятка, а мы положили примерно половину — значит, осталось около десяти, — ответил я. — Может, чуть больше, может, чуть меньше. В темноте я не считал точно. Да и не до того было.

— Значит, десять рыл, — Терентьев кивнул. — Уже не два десятка. Уже легче.

Он повернулся и посмотрел на мост. Тот чернел в ночи длинной полосой, уходящей в темноту. Потом перевёл взгляд на тот берег, на тёмную стену леса за рекой. Потом — на своих бойцов, которые выпрямились в своих окопах и изо всех сил вытягивали шеи, прислушиваясь к разговору.

— Значит так, бойцы, слушать меня внимательно! — сказал он громко, чтобы слышали все. — Красноармеец Сошников сообщил о высадке вражеского десанта в пяти километрах отсюда. Есть основания считать, что немцы нацелены на захват охраняемого нами моста. Их примерно десять человек. Наша задача — уничтожить десант. Не героически обороняться, а перебить на месте всех десантников до единого! И чтобы ни один не ушёл. А то будут потом по лесу вокруг шастать, в спину стрелять…

Он немного помолчал, давая своим подчиненным время на осознание вводной, и продолжил:

— Мы выманим их на мост. Сделаем вид, что здесь никого нет. Наши окопы замаскированы так, что и днём не сразу заметишь, а ночью — тем более. Откроем огонь, когда они втянутся на мост. Врежем в упор!

— Товарищ лейтенант, а если они не все по мосту пойдут? Неужели на том берегу никого не оставят? — подал голос кто–то из пограничников.