Я хотел козырнуть, но вспомнил, что всё ещё без пилотки. Просто вытянулся по стойке «смирно».

— Спасибо, товарищ генерал. Постараюсь.

— Ступай.

Я двинулся обратно по ходу сообщения. Чувства были смешанные. С одной стороны — меня только что выслушал и поддержал командир дивизии. С другой — впереди было ещё столько неизвестного, что радость быстро угасла.

Блиндаж разведвзвода встретил меня знакомым полумраком и запахом. Когда я вошёл, все головы повернулись ко мне. Разговоры стихли.

Внутри было человек десять. Они разместились на лавках вокруг стола. Во главе которого сидели Зимин и Орлов. На столе стояли несколько вскрытых банок тушёнки и большой жестяной чайник, исходящий паром. Тут же лежали ломти крупно нарезанного чёрного хлеба.

Зимин поднялся навстречу:

— Ну что, Володька, жив? — ухмыльнулся. — Я ж говорил — прорвёмся. Присаживайся. Война войной, а обед по расписанию.

Орлов уже суетился — пододвинул ко мне кружку с горячим чаем, придвинул банку тушёнки, дал горбушку хлеба. Хлеб был вчерашний, чуть зачерствевший, но пах потрясающе.

— Ешь, Вовчук, — тихо сказал Олег. — Мы тебя ждали.

Я сел. Взял кружку. Сделал глоток — чай был горячий, сладкий, с каким–то травяным привкусом. Тепло разлилось по телу.

Кто–то из бойцов негромко проворчал:

— Хорошо, что генерал нашему ротному укорот дал! Где это видано — за расстегнутый воротник на губу сажать!

— Тарасов легко отделался, — поддержал его второй.

Зимин поднял руку:

— Отставить базар. Командира роты не обсуждаем. Что было — то было. Сошников здесь, с нами. Генерал разобрался. Всем отдыхать.

Он повернулся ко мне, протянул «Наган»:

— Держи оружие. И ешь давай. Горяченького бы сейчас, но где его взять….

Я кивнул и принялся за еду. Тушёнка была нежирная, с крупными кусками мяса. Хлеб — ржаной, чуть кисловатый. Я ел и чувствовал, как силы возвращаются.

Зимин, сидя напротив, отхлебнул чаю, и, нагнувшись ко мне, сказал вполголоса:

— Володька, пока ты с генералом разговоры разговаривал, я тут прикинул наши дела. Во взводе двенадцать человек осталось. Боеприпасов — по сотне патронов на винтовку, и по двести к пулеметам. Дюжина гранат.

— Немного, — огорчился я.

— На ротном пункте боепитания больше ничего нет! — уныло кивнул Зимин. — Обещали к вечеру с дивизионного склада подвезти.

— А пополнение будет? — поинтересовался я.

— Точно — нет! В линейных батальонах потери еще выше.

Орлов, примостившийся с краю, тихо сказал:

— Слушай, Вовчук. Про Тарасова. Ты на него не обижайся. Он не со зла. Он просто так устроен. Ему порядок важнее людей. Не потому что плохой — он по–другому не умеет.

Я молча кивнул.

— Ладно, — Зимин хлопнул меня по плечу, — давай чай пить. А то остынет.

После обеда мои сослуживцы разошлись по блиндажу, занялись какими–то мелкими, но очень важными «делами»: кто–то чистил оружие, расстелив промасленную ветошь, кто–то дремал, положив голову на скатку, кто–то вполголоса обсуждал текущую обстановку. После пятой за день атаки тишина казалась неестественной, звенящей.

Я налил себе еще кружку и залез на нары, привалившись спиной к стене. Горячий чай приятно обжигал горло. Я чувствовал, как понемногу отпускает напряжение. Через час снаружи негромко «бумкнуло», потом еще и еще. Все «подорвались» с мест, но тревога оказалась ложной — это оказался не очередной артобстрел, а начало работы нашего «бога войны» — разместившийся за ближайшим лесочком гаубичный полк приступил, наконец, к обработке немецких позиций.

И, по видимому, попал в место скопления вражеской пехоты и техники — на берегу Буга поднялось несколько столбов черного дыма. Это привело к срыву очередной атаки — время шло, а нас никто не беспокоил. Разозленные немцы вызвали своих «богов» — и вскоре завязалась напряженная артиллерийская дуэль — тяжелые снаряды летали над нашими головами в обе стороны.

Про нас, к счастью, забыли, чем мы и пользовались — вышли из блиндажа, чтобы поправить осыпавшиеся стены траншей и стрелковых ячеек.

Я получил от Зимина большую пехотную лопату и отправился на правый фланг, в пулеметную ячейку. «ДП–27» так и стоял в ней, полностью запорошенный пылью. И первым делом я почистил так хорошо зарекомендовавший себя смертоубийственный агрегат. А потом, тихонько матерясь (и еще разочек прищемив палец), набил патронами все четыре диска. И лишь после этого, укрыв пулемет мешковиной и закатав рукава, принялся исправлять то, что наворотила вражеская граната — ремонтировать развороченную амбразуру. За этим одухотворяющим занятием меня и застал запыхавшийся посыльный — совсем молодой парнишка в выгоревшей добела пилотке, с каплями пота на переносице. За его спиной маячил Зимин.

Вестовой, оглянувшись на сержанта, негромко уточнил:

— Это и есть красноармеец Сошников?

Вероятно, мой внешний вид снова был далек от уставного.

Я поднял руку.

— Он самый! Сошников Владимир Михайлович.

— Тебя командир дивизии вызывает! Пошли в штаб! Я провожу.

Мы с Зиминым переглянулись. Он пожал плечами и кивнул — мол, иди, раз зовут. Я тщательно отряхнул гимнастерку, одернул полы, расправил складки под ремнем, раскатал рукава, застегнул пуговицы на воротнике, надел заткнутую за пояс пилотку. Посмотрел на пулемет. Заметив мой немой вопрос, сержант сказал:

— Оставь «дегтярь» здесь, я присмотрю. Если немцы вдруг попрут, он пригодится. А для «Нагана» я тебе кобуру дам. Пошли в блиндаж.

— Генерал велел срочно! — неуверенно «мяукнул» юный боец.

— Мы быстро! — сурово нахмурив брови, ответил Зимин.

И не обманул — едва нырнув в укрытие, тут же вышел и вынес поцарапанную кожаную кобуру для револьвера. Помог нацепить ее на ремень, вручил горсть патронов — штук двадцать. Пристально оглядел меня с ног до головы, поправил воротник, выровнял ремень и удовлетворенно кивнул.

— Ну, вот теперь ты, наконец, похож на нормального бойца Красной Армии, а не махновца с балалайкой.

Я не стал спрашивать, почему с балалайкой — должно быть, это была какая–то местная шутка. Пожав сержанту руку, словно прощаясь, я тяжело вздохнул и повернулся к нетерпеливо переминающемуся на месте вестовому.

— Ну, пошли, дружок! Показывай дорогу!

Боец торопливо зашагал по ходу сообщения в тыл. Солнце уже перевалило зенит и начало клониться к западу — без часов я не мог определить точное время, но должно быть около четырёх пополудни. Жара стояла невыносимая — воздух дрожал над бруствером, как над раскалённой сковородой. Пахло сухой землёй, полынью и пороховой гарью, которая, казалось, въелась в каждый сантиметр почвы, в каждую травинку, в каждую складку одежды. Над нами по–прежнему продолжали летать тяжелые снаряды, но уже гораздо реже. Где–то вдалеке, за левым флангом, где окапывались прорвавшиеся с берега полки, шла перестрелка местного значения — два или три пулемета вели беспокоящий огонь.

Мы обогнули голую вершину холма, вышли на обратный скат и по знакомой тропинке спустились к подножию. Я думал, что мы пойдем в Малориту, но штаб дивизии уже покинул «насиженное» место в городке и разместился в домиках того маленького хутора, окруженного вишнями и яблонями. Вестовой привел меня к калитке ближайшей хатки. Под плетнём, в высокой траве, валялся порванная сумка от противогаза и пустая консервная банка с засохшими остатками каши на жестяных краях.

Во дворе, под прикрытием раскидистой липы, стояли два мотоцикла «М–72» с колясками. Рядом, на патронных ящиках, сидели пять красноармейцев в пятнистых от пота гимнастёрках. Они негромко переговаривались, но сразу замолчали, увидев меня.

У входа в дом стоял часовой с винтовкой, примкнутый гранёный штык поблескивал на солнце. Увидев моего провожатого, он молча посторонился.

Внутри было прохладно и сумрачно. Окна задёрнуты плотными светомаскировочными шторами из грубой мешковины. В горнице стояли сразу несколько столов, занимая всё пространство. Возле них толпились командиры с черными и малиновыми петлицами. Пахло табачным дымом, лежалой бумагой и карбидом от ламп. На стенах висели большие карты, исчерченные красными и синими карандашными линиями. Телефонные аппараты с блестящими эбонитовыми трубками молчали.