— Нет, не пустят, конечно же, а жаль, — усмехнулся я и покачал головой. — Сейчас они подтянут артиллерию, размолотят тут всё в радиусе ста метров. Потом снова пошлют разведку. Потом пехоту. И только потом, если всё это сработает, — танки.

Терентьев сидел рядом и молчал. Его лицо казалось старше своих лет. Глубокие морщины у глаз, седина на висках, плотно сжатые губы. Ему было не больше двадцати пяти, но он уже выглядел как человек, прошедший через всё.

— О чём думаешь? — спросил я, чтобы нарушить молчание.

— О приказе, — ответил он. — Я всё думаю — может, ты прав? Может, стоит взорвать мост прямо сейчас и уходить? Сохранить людей.

— А что тебе мешает?

— Ты знаешь, — он горько усмехнулся. — У меня есть приказ командира отряда. «Охранять объект до особого распоряжения. Уничтожить только при явной угрозе захвата противником и невозможности его дальнейшего удержания».

— Слушай, лейтенант, а вот, к примеру, приказ комдива Недвигина, будет для тебя обоснованным распоряжением? — заинтересовался я. — Если я сейчас метнусь в Малориту, и привезу тебе приказ взорвать мост и отходить на соединение с основными силами, ты как поступишь?

Терентьев глубоко задумался.

Мы снова замолчали. Солнце начало клонится к западу. В окопе пахло сырой землёй, и оружейной смазкой. От реки тянуло прохладой. Где–то в лесу закуковала кукушка, в унисон со стуком дятла.

— Знаешь, Володя, — вдруг сказал Терентьев, — я ведь вчера, когда ты уехал, долго думал над твоими словами. Ну, про то, что немцы — не люди, а упыри.

— И что надумал? — пробурчал я.

— Я раньше никогда не убивал… людей. Стрелять по ним — не страшно, почти как на стрельбище по мишеням. Но вот потом, когда видишь их лица… молодые… еще минуту назад полные жизни… наваливается ужас. Но ты сказал, что они не люди — и мне сразу стало легче.

— Привыкнешь, — сказал я. — Эта война надолго.

— Ты так уверенно говоришь, — он посмотрел на меня искоса. — Будто знаешь что–то, чего не знаю я.

Я промолчал. Объяснять ему, что я знаю будущее, было бессмысленно. Всё равно не поверит.

— Ладно, — Терентьев поднялся. — Пойду проверю ребят. Отдыхай пока.

Он выбрался из окопа и ушёл. Я закрыл глаза и начал проваливаться в сон.

Проснулся от того, что кто–то тряс меня за плечо. Открыл глаза — Орлов. Лицо встревоженное, глаза широко раскрыты.

— Вовчук, — сказал он шёпотом, — кажется, опять началось.

Я вскочил, схватил автомат и выглянул из окопа. Солнце почти коснулось горизонта. Значит, я проспал несколько часов. На том берегу, на опушке леса, было заметно какое–то движение. Мелькали тени, слышался отдалённый гул моторов.

Терентьев уже был на месте. Он стоял у бруствера с биноклем в руках и напряжённо всматривался в противоположный берег.

— Ну, что там? — спросил я.

— Я вижу за деревьями на дороге три мотоцикла, и бронетранспортёр. — ответил он, не отрываясь от бинокля. — Стоят там и чего–то ждут.

— Скорее всего их командир сейчас тоже за нами наблюдает в бинокль, — сказал я. — Вот по результатам его наблюдения они и будут дальше действовать.

Я отложил автомат и проверил пулемет, снял его с предохранителя. Орлов приложился к «СВТ». Пограничники изготовились к бою — я слышал, как они передёргивают затворы, тихо переговариваются, поправляют подсумки с патронами.

Тишина стояла такая, что было слышно, как муха жужжит над бруствером. Только река журчала под сваями да на другом берегу еле слышно гудели моторы.

— Ждем! — тихо сказал Терентьев. — Что же они там затеяли…

Я прижался щекой к прикладу и поймал в прорезь прицела опушку леса на том берегу. Там, между стволами сосен, уже отчётливо виднелись характерные очертания немецких касок.

Солнце почти коснулось горизонта, и его лучи окрашивали воду Риты в багровый цвет. От реки потянуло вечерней прохладой, смешанной с запахом тины и пороховой гари, которая так и не выветрилась после дневного боя.

Терентьев молчал, но я чувствовал его напряжение — неестественно прямая спина, нервное подрагивание пальцев, сжимающих бинокль. Пограничники в соседних ячейках замерли — ни шороха, ни звяканья оружия. Движение на том берегу стало заметнее. Между деревьями мелькали тени — много теней. Слышался отдалённый рокот моторов, лязг металла. Немцы явно готовились к серьёзному штурму.

— Чего они ждут? — тихо спросил Терентьев, не отрываясь от бинокля. — Темноты?

— Вряд ли, — ответил я. — В темноте им воевать будет сложнее. Это же не специально натасканные на ночные операции десантники, а простая пехота. Сейчас арту подтянут и начнут. До заката почти час — успеют.

Тишина давила. Даже дятел, который стучал весь день, замолчал.

Внезапно за рекой раздались хлопки и нарастающий свист. Знакомый звук…

— Миномёты! — заорал я. — Ложись!

Первый разрыв грохнул в воде метрах в двадцати от моста, вздыбив столб черного ила. Брызги забарабанили по доскам настила. Второй прилёт пришелся на лес за нашими позициями. Взрывная волна качнула верхушки сосен, посыпалась сбитая хвоя. Я инстинктивно вжал голову в плечи, отметив про себя: вилка. Работали из двух минометов калибра 80 миллиметров.

— Сейчас накроют, — пробормотал я, вжимаясь в стенку окопа.

И они накрыли. Третья мина легла перед окопом, метрах в пяти. Четвертая — прямо на бруствере, разорвав на куски трофейный пулемет. Меня оглушило, в лицо ударила горячая волна, полетели комья земли и щепки. В ушах зазвенело. Пятая, шестая, седьмая, восьмая — рванули вокруг нас — немцы били из двух стволов, методично, с интервалом в несколько секунд. Мины ложились одна за другой, перепахивая наш берег. Взрывы сливались в сплошной грохот. Осколки секли бруствер, впивались в деревья, крошили ветки. Дым и гарь заволокли всё вокруг, дышать стало невозможно. Я закрыл нос пилоткой, но это мало помогало. Воняло тротилом, горелой древесиной и ещё чем–то кислым, тошнотворным.

Пограничники залегли на дне окопа. Терентьев, всего лишь пригнувшись, периодически, во время секундных пауз, выглядывал наружу. Орлов сполз по стенке ячейки на корточки и замер, прижимая «СВТ» к груди.

Внезапно одна из мин угодила прямо в левый окоп. Я увидел, как в облаке дыма, пыли и мелких обломков мелькнуло изломанное человеческое тело.

— Сафонов! Измайлов! — крикнул Терентьев, — Захаров! Кто–нибудь, отзовитесь!

Но ответа не было.

Я не успел осмыслить увиденное, потому что следующая мина разорвалась совсем рядом — в ответвлении нашего Г–образного окопа, где укрывался Нефёдов. Оттуда повалили клубы густой пыли. Сидевший ближе всех к повороту Орлов вскрикнул и завалился набок, схватившись за живот.

— Олег! — я рванулся к нему, не обращая внимания на свист очередной мины.

Орлов попытался что–то сказать, но из горла вырвался только хрип. Я оттащил его подальше от поворота, уложил на дно. Достал из кармана трофейный перевязочный пакет, зубами разорвал обёртку. Снял с него ремень, задрал гимнастёрку — и на секунду замер. Осколок вошёл в правый бок, чуть ниже рёбер. Ранка была небольшой, но кровь шла тёмная, густая. Задета печень. Я сразу понял — шансов у товарища почти нет.

— Потерпи, Олег, потерпи, — бормотал я, обматывая бинт вокруг туловища.

Орлов смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В них не было паники или страха — скорее, удивление. Так смотрят люди, которые ещё не осознали, что с ними случилось.

— Вовчук… — прошептал он. — Больно…

— Потерпи, — повторил я. — Всё будет нормально.

Я врал. И он, кажется, это понимал.

Интенсивность обстрела постепенно снижалась. Мины продолжали падать, но реже, и теперь они ложились дальше — немцы переносили огонь в глубину нашей обороны. Сквозь грохот разрывов я услышал новый звук: нарастающий рёв моторов.

Терентьев поднялся в полный рост, несмотря на свист осколков, и выглянул из–за полуразрушенного бруствера.