— К бою! — его голос перекрыл шум моторов. — Атака с фронта!

Я закончил перевязку Орлова, уложил его поудобнее, подобрал автомат и осторожно высунулся. Сквозь пелену дыма было видно, как из леса, ломая кусты, выползают два бронетранспортёра «Sd.Kfz. 251» — угловатые, с характерными скошенными бортами. За ними, пригнувшись, двигалась пехота. Я насчитал не меньше полусотни человек. Серьезно за нас взялись…

С турелей БТР трассирующими пулями ударили пулемёты. Огонь был шквальным. Оранжевые «светлячки» вспарывали бруствер, не давая поднять головы.

Один бронетранспортер начал медленно вползать на мост. Доски настила трещали под его тяжестью. Пехота шла за ним, прикрываясь броней. Второй БТР занял позицию левее, между сгоревших остовов полуторок, и оттуда поливал наш берег сразу из двух «МГ».

Я припал к прицелу «МР–40» и дал очередь по головному бронетранспортеру. Пули высекли искры из лобовой брони, но не причинили вреда. Я дал ещё одну — тот же результат. Эх, сейчас бы «эрпэгэ»! Но до его изобретения еще несколько лет. В магазине закончились патроны. Я машинально вставил в приёмник полный и попытался отсечь пехоту — но никак не мог в них попасть. Сейчас то, что мы могли простреливать мост продольным огнем, играло против нас — я со своего места видел только покатый капот «Sd.Kfz. 251» и бронезаслонки мест водителя и командира. А вражеские пехотинцы, высовывались из–за кормы лишь на доли секунды, чтобы сделать в нашу сторону неприцельный выстрел.

— Кузьмин! — крикнул Терентьев, поливая немцев на мосту из «ППД». — Кузьмин, огонь! Что ты вошкаешься!

Сидящий в ячейке на правом фланге нашей позиции, Кузьмин наконец закончил чистить от набившейся во все щели пыли свой «ДП–27», поставил пулемет на развороченный бруствер и принялся поливать наступающих немцев длинными очередями. Правильно — нет смысла экономить патроны — если сейчас не отобьемся, они уже не понадобятся. Пограничник завалил парочку идущих за бронетранспортером солдат. Но его позицию тут же засекли. Длинная очередь с турельного «MГ–34» прошлась по его ячейке, и «дегтярь» замолчал. Я скосил глаза — Кузьмин лежал ничком, уткнувшись лицом в землю, и вокруг его головы расплывалось тёмное пятно.

— Твою мать, — выдохнул я.

— Что с ним? — не отрываясь от приклада, спросил Терентьев.

— Двести, — мрачно ответил я. — Наповал.

Лейтенант странным образом понял мои слова. Сморщившись от сожаления, он добил остаток диска и присел, чтобы перезарядиться.

БТР на мосту продвинулся уже до середины. Пехота шла за ним почти в полный рост — видели, что ответный огонь почти стих. Пулеметы со второго «Sd.Kfz. 251» продолжали методично прочёсывать наш берег. Пули с визгом пролетали над головой, срезали ветки, впивались в дёрн бруствера. И мины всё ещё продолжали рваться в нашем «ближнем тылу» — буквально метрах в тридцати за спиной.

Что из этого «богатого ассортимента», пуля или осколок, досталось Терентьеву, я не успел заметить. Он упал на дно окопа, но тут же попытался встать, схватившись правой ладонью за плечо левой руки, чуть выше локтя. Между пальцев обильно потекла кровь.

— Лейтенант! — я метнулся к нему.

— Пустяки, — прохрипел он, отмахиваясь. — Задело малость.

Я достал последний перевязочный пакет и попытался рассмотреть рану, но Терентьев отмахнулся от меня:

— Не надо, говорю! Помоги встать!

Я поддержал его за ремень и рывком поставил на ноги. Мы одновременно оглядели поле боя. И поняли, что мы в глубокой жопе — немцы миновали середину моста. Пулемёт на бронетранспортере вёл интенсивный огонь, пехотинцы поддерживали его из карабинов. Я слышал их торжествующие крики — они радовались отсутствию ответного огня с нашей стороны.

Терентьев, стиснув зубы от боли, выдавил:

— Сошников! Взрывай мост!

Я бросился к нише, где был спрятан аккумулятор. Сорвал плащ–палатку. Чёрная коробка была на месте, клеммы блестели. Провода я заранее подготовил — одну жилу намотал на клемму, вторая была свободна. Мне нужно было всего лишь коснуться концом второй жилы второй клеммы.

Я приложил провод. Ничего. Ни вспышки, ни грохота. Я попробовал ещё раз — тот же результат. Проверил соединение первой клеммы — всё было затянуто на совесть. Снова приложил провод. Тишина.

— Не работает, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, словно со стороны.

— Что значит, не работает? — Терентьев повернул ко мне побелевшее лицо.

— Похоже, что провод перебило, — скривился я от досады.

Терентьев посмотрел на аккумулятор, потом на мост, потом на меня. Немцы прошли уже три четверти пути. БТР почти достиг нашего берега. Пехотинцы, ободрённые отсутствием сопротивления, шли в полный рост, лишь изредка делая одиночные выстрелы. Миномётный обстрел прекратился — миномётчики не хотели задеть своих.

В глазах Терентьева что–то мелькнуло — не страх, не отчаяние. Решимость.

Он вырвал аккумулятор из моих рук.

— Лейтенант, ты чего…

Договорить я не успел. Он толкнул меня в грудь — сильно, резко, неожиданно, так что я опрокинулся на дно окопа.

— Надо было тебя послушать и рвануть заранее, — бросил он хрипло. — Но я принял решение ждать… Теперь сам закончу дело. Уходи, Володя!

И, не давая мне опомниться, перевалился через бруствер. Я вскочил, но он уже полз — быстро, рывками, прижимая аккумулятор к груди. Полз к кромке воды — только там, у самого моста, можно было найти неповрежденный конец кабеля.

— Лейтенант, стой! — заорал я.

Но он не остановился. Да я и не ждал, что остановится.

Немцы заметили Терентьева не сразу — их внимание было приковано к лесу на нашем берегу, а не к полосе песка у воды. Однако когда лейтенант прополз метров десять, один из пехотинцев, подскочив к перилам, свесился вниз и закричал, показывая на него. Несколько стволов немедленно развернулись в его сторону. Пули начали взбивать фонтанчики песка вокруг ползущего пограничника — один, второй, третий.

Я положил «MP–40» на остатки бруствера и дал длинную очередь по мосту. Не целясь — просто чтобы заставить их пригнуться. Один из солдат упал — то ли я попал, то ли сам споткнулся. Но огонь по лейтенанту не прекратился. Тогда я заорал — громко, во всё горло, отвлекая внимание на себя. Меня тоже заметили — часть солдат переключилась на другую цель. Пули засвистели вокруг, срезая ветки над головой, впиваясь в бруствер. Я сменил магазин, снова высунулся и дал ещё одну очередь.

Терентьев успел заползти в «мёртвую» зону у самой воды — теперь с моста его было не достать. Я видел, как он разрывает песок руками — здоровой и раненой, не разбирая. Нашел оборванный конец кабеля, подтянул к себе. Зубами стал сдирать изоляцию.

Я стрелял на расплав ствола, менял магазин, стрелял, снова менял. Оба патронташа опустели. Я вставил шестой, последний, передёрнул затвор и… вдруг понял, что мне не отвечают — на мосту началась суета — немцы поняли, что происходит что–то неладное, но не могли разобрать, что именно. БТР на мосту дал задний ход, но было поздно.

Терентьев замкнул цепь. Разглядеть в этот момент его лицо я не сумел — видел только сгорбленную фигуру в зелёной гимнастёрке на фоне тёмной воды.

Ослепительная белая вспышка резанула по глазам. На долю секунды я увидел каждый лист на деревьях, каждую доску настила, каждую фигурку на мосту — застывшие, словно на фотографии. А потом раздался грохот, ударивший по барабанным перепонкам. За ним пришла ударная волна. Она была такой силы, что меня приложило спиной о стенку окопа.

Два центральных пролёта подпрыгнули в воздух, словно игрушечные, и рухнули в реку. Бронетранспортер завалился на бок и с чудовищным всплеском ушёл под воду — только гусеницы мелькнули в воздухе. Немцы, прятавшиеся за ним, полетели в реку вместе с обломками досок и брёвен. На берег обрушилась волна «цунами» — грязная, смешанная с черным илом и щепками.

Мост заволокло густым дымом.

Когда он немного рассеялся, я увидел то, что осталось от моста. На месте центральных пролётов торчали обломки свай. Река уносила вниз по течению расщепленные доски и какие–то тряпки. Возле противоположного берега барахтались несколько человек. Второй бронетранспортер быстро сдал назад и уехал в лес. Должно быть, принял взрыв за артиллерийский обстрел.