— Правда? — я не поверил своему счастью.

— А то, — Шаповаленко поднялся и направился к трактору.

Вернулся, таща здоровенный бидон — почти такой же, с каким я в детстве ходил за квасом, но литров на двадцать. Похоже, что классические плоские канистры с тремя ручками еще не вошли в обиход.

— Держи, — сказал Шаповаленко, протягивая мне бидон. — Тут литров десять осталось, не меньше.

Я взял бидон, открыл крышку и понюхал — так, на всякий случай, а то залил как–то раз дизтопливо в карбюраторный движок, поверив на слову приятелю, что в канистре бензин.

Нет, сейчас всё было без подвоха — пахла жидкость настоящим бензином, советским, этилированным, с характерным сладковатым запахом.

— Спасибо, братишка, — сказал я. — Как говорится, от души.

— Сочтёмся, — отмахнулся он и, разом помрачнев, добавил: — Когда–нибудь…

Мы вернулись к мотоциклу. Я аккуратно, стараясь не пролить ни капли, перелил бензин из бидона в бак. Двигатель «М–72» был прожорливым, но десятка литров должно было хватить на обратную дорогу в Малориту с запасом.

— Ну, бывай, братишка, — сказал я, подходя к старшине и протягивая ладонь. — Может, ещё свидимся.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах на мгновение мелькнуло что–то — может, грусть, может, сожаление о том, что хороший человек уезжает, а он остаётся. Но он тут же справился с собой и улыбнулся.

— Бывай, пехота, — сказал он. — Постарайся не сдохнуть!

Мы обменялись крепким рукопожатием. Ладонь у старшины была сухой, горячей, с жёсткими мозолями на пальцах — руки человека, привыкшего к физической работе.

Я сел на мотоцикл, завёл двигатель. Мотор заурчал ровно, успокаивающе. Орлов уже сидел в коляске, положив руки на приклад «дегтяря».

— Ну, поехали, — сказал я.

Мотоцикл тронулся с места, объехал сквер и выехал на улицу, ведущую на запад. Я оглянулся. Старшина стоял у гаубицы и ставил на место прицел. Потом поднял руку — не махал, а просто поднял, как бы салютуя. Коля, морщась от натуги, подтаскивал тяжеленный снаряд к орудию. Утреннее солнце освещало эту картину — и она навсегда отпечаталась в моей памяти.

Мы ехали по пустынной Советской улице, мимо горящих домов, мимо куч битого кирпича, мимо воронок от авиабомб, мимо редких прохожих, спешащих убраться из города. Я думал о Шаповаленко. О том, что такие люди, как он — соль земли. Они не произносят громких речей, не совершают подвигов на публику, не ждут наград. Они просто делают свою работу. И умирают, если надо, делая её до конца.

— Вовчук, а он правда будет ждать немцев? — спросил Орлов, перекрикивая шум двигателя. — Один?

— Не один, — ответил я. — С Колей.

— И как они только не боятся… — пробормотал Олег себе под нос, но я услышал.

Я не стал говорить товарищу, что Шаповаленко и его юный комсомолец — смертники. Что у них нет ни единого шанса. Что через пару часов, когда немецкая колонна войдёт в город, они сделают свои пять выстрелов и умрут. И они это знают.

Зачем–то я оглянулся ещё раз. Город горел. Чёрный дым заволакивал небо. Над крышами кружили испуганные галки. Всё это походило на картину апокалипсиса, набросанную грубыми мазками — чёрным, серым, оранжевым. И посреди этого апокалипсиса, в маленьком скверике, стояла гаубица и два человека, которые решили не бежать.

Мы проехали ещё несколько кварталов. Городская застройка начала редеть — мы приближались к западной окраине. Впереди, метрах в трёхстах, виднелся выезд из города — там улица переходила в шоссе, обсаженное тополями. Солнце стояло уже довольно высоко, и светило нам в затылок, заливая всё вокруг белым, слепящим сиянием.

И вдруг я заметил впереди какое–то движение.

Сначала мне показалось, что это мираж — колеблющиеся в мареве силуэты. Но через секунду я понял, что не ошибся. По шоссе в город въезжала группа мотоциклистов. Три или четыре машины с колясками. Они двигались быстро, поднимая за собой облако пыли, которое искрилось в солнечном свете.

Я резко вывернул руль вправо и прижал мотоцикл к стене ближайшего дома. Была слабенькая надежда, что это могут быть наши — такие же делегаты связи, как мы. Или разведчики, возвращающиеся с задания.

— Что там? — спросил Олег, вытягивая шею.

Я выставил ладонь, приказывая ему замолчать, и прищурился, вглядываясь вдаль. Пыльное облако приближалось. Теперь уже можно было разглядеть детали — характерные очертания мотоциклов «BMW R75» с колясками. А в колясках — люди в серой форме. И каски с характерным силуэтом.

Немцы въезжали в Кобрин.

Вражеские мотоциклы двигались клином — головной чуть впереди, и два чуть сзади, по бокам. Расстояние между машинами — по три–четыре метра. Они ехали небыстро, но уверенно, словно не ожидая опасности. Пыль, поднятая колёсами, висела за ними рыжим шлейфом.

На каждом мотоцикле сидело трое — водитель с автоматом «МР–40» на груди, за ним, на заднем сиденье — стрелок с карабином «Маузер», в коляске — пулемётчик, сжимающий рукоятку «MG–34», установленного на вертлюге перед ним.

Я машинально отметил, что на головном мотоцикле нанесен тактический номер — белая цифра «3», обведённая жёлтой каймой. На колясках, кроме пулемёта, виднелись уложенные вдоль борта запасные стволы в жестяных футлярах, «улитки» с патронами, канистры. У стрелков на поясе, кроме подсумков с патронами, торчали гранаты «M–24» с длинными деревянными рукоятками.

Затевать с ними бой — самоубийство. Если они откроют огонь — мы ляжем на брусчатку через пять секунд. Надо отступить. Проблема в том, что разворачиваться придется у них на виду. Я ещё только просчитывал в уме траекторию разворота, когда Олег слегка довернул «дегтярь» на вертлюге и припал к прицелу.

Я увидел это боковым зрением: лицо Орлова застыло, глаза сузились. В них не было ни страха, ни сомнения. Только злая, отчаянная решимость, какая бывает у загнанного в угол человека.

Секунда — и он нажал на спуск.

Длинная — на полдиска — очередь хлестнула по головному мотоциклу. Я увидел, как пули вспарывают металл коляски, выбивая искры и ошмётки краски. Пулемётчик дёрнулся всем телом, будто его ударило током, и обмяк, свесившись наружу. Его каска слетела и закрутилась волчком на брусчатке.

Водитель, видимо, тоже получил пулю — машина резко вильнула влево, ударилась колесом о край деревянного тротуара и завалилась набок. Стрелок с заднего сиденья кубарем покатился по мостовой и остался лежать неподвижно. Коляска задралась к небу, беспомощно вращая колесом.

Оставшиеся два экипажа среагировали мгновенно. Водители ударили по тормозам, выворачивая рули в стороны. Один ушёл вправо, за ствол старой липы. Второй — влево, к дощатому забору. Немцы посыпались с машин, рассредоточиваясь.

Я услышал отрывистые команды на немецком — резкие, лающие, и рванул с места, уже не думая об оптимальных траекториях — только бы уехать с открытого места.

И тут они открыли ответный огонь.

Два «MG–34» ударили одновременно. К ним тут же присоединились стрелки с карабинами — один из–за липы, второй — из–за опрокинутого мотоцикла. Пули защёлкали по брусчатке, зацокали по металлу нашего «М–72». Звук был такой, будто по железу били молотками — часто, злобно, без перерыва.

Первая же очередь прошила мотоцикл по диагонали: пробило бензобак — я услышал характерный хлопок — и вниз, на брусчатку, хлынул бензин, растекаясь маслянистой лужей; разнесло фару — стекло брызнуло осколками; порвало колесо коляски — правая сторона осела, руль начало выворачивать из рук. Мотор чихнул, захлебнулся и заглох — перебило топливопровод.

Пули настигли нас практически посередине проезжей части, не дав закончить разворот. «М–72» по инерции прокатился еще несколько метров, сильно забирая вправо.

Олег выпустил по немцам вторую половину магазина. И даже в кого–то попал — немец заорал дурным голосом.

А потом ответная очередь ударила точно в наш «ДП–27».

Я услышал металлический звон — лопнула ствольная коробка. Пулемёт «всхлипнул», выбрасывая пружину. Диск разворотило, патроны из него рассыпались веером. Олег отшатнулся, непроизвольно вскинул руки, защищая лицо от осколков.