Шаповаленко усмехнулся — невесело, криво.

— Штаб? — переспросил он. — Нету больше штаба, пехота. Драпанули.

— Куда?

— А кто ж знает. Ещё вчера вечером снялись и ушли. Колонна — машин пятьдесят, не меньше. «Эмки», автобусы, грузовики с имуществом. Я своими глазами видел — стоял на перекрёстке, когда они мимо катили. — Он помолчал и добавил: — Говорили, на северо–восток пошли. К реке Ясельда.

— Когда это было?

— Часов в семь вечера. Может, в восемь. Слух прошёл: Жабинку немцы взяли. И десант высадили в Пружанах. Ну, тут у всех сразу — истерика. Телефоны обрывали, бумаги жгли…

Я молчал, переваривая услышанное. Жабинка — это двадцать километров к западу от Кобрина, примерно на полпути к Бресту. А Пружаны — примерно сорок километров на север, там должен быть наш большой аэродром. Значит, передовые части немцев уже поблизости.

Я оглянулся на гаубицу. Огромная, мощная, она стояла посреди сквера, как доисторический зверь, изготовившийся к прыжку. Ствол её был направлен в дальний конец улицы, уходящей на запад.

— А ты, братишка, почему здесь? — спросил я. — Почему не ушёл со всеми?

Шаповаленко отложил прицел, достал из кармана кисет, свернул «козью ножку», но прикуривать не стал. Посмотрел на меня крайне задумчиво, видимо, подбирая слова:

— Тягач сломался. Трансмиссия полетела — там, похоже, подшипник рассыпался. А орудие бросить рука не поднимается. Это ж гаубица, пехота, сто пятьдесят два миллиметра! Снаряд сорок кило весит. Одним выстрелом можно роту положить! — Он покрутил в пальцах цигарку и добавил: — У меня пять снарядов осталось. Фугасных. Пять!

— И ты, братишка, решил здесь остаться? — уточнил я. — С пятью снарядами против всей немецкой армии?

— А что мне ещё делать? — пожал он плечами. — Приказа нет. Связи нет. Командование драпануло. Ну, я и подумал: зачем куда–то бежать, если можно тут с пользой… того.

Он не договорил, но я и так понял. Этот человек принял решение умереть здесь, у своего орудия. Не потому, что был фанатиком или искал смерти, а потому, что не видел другого выхода. Пять снарядов, гаубица и одна улица, ведущая на запад. Если поставить орудие на прямую наводку, то можно устроить немцам кровавую баню. Недолгую, но впечатляющую.

За гаубицей кто–то завозился. Я скосил глаза и увидел второго бойца. Совсем юный, лет восемнадцати, щуплый, с длинной шеей и большими, как у испуганного оленёнка, глазами. Он возился у казённой части орудия, сосредоточенно протирая ветошью затвор. Черные петлицы на выгоревшей гимнастёрке — без знаков различия — только эмблема в виде двух скрещенных пушечных стволов.

— А этот с тобой чего остался? — спросил я, кивнув на паренька.

Шаповаленко оглянулся и негромко, с ноткой иронии, сказал:

— Да вот, дуралей молодой. Колька Воробьев. Остался со мной за компанию — решил, видать, геройски погибнуть. Прогнать не удалось — упёртый. Комсорг дивизиона, идейный. Я ему говорю: вали отсюда, чего тебе, молодому помирать? А он — ни в какую. Мол, вы же сами меня учили, товарищ старшина, я с вами до конца. Вот и сидим теперь вдвоём. Робинзон и Пятница.

Коля, услышав, что говорят о нём, на секунду поднял голову, бросил на меня быстрый взгляд и тут же снова уткнулся в затвор. Просто делал своё дело, не вступая в разговор.

— А ты чего приехал–то, пехота? — спросил Шаповаленко, глядя мимо меня на улицу. Над мостовой струился нагретый солнцем воздух, и в этом мареве далёкие дома казались колеблющимися, нереальными.

— Комдив в штаб армии с донесением послал, но, видно, не судьба добраться — по пути два раза в бой вступал, а штаба, как выяснилось, уже и на месте не было. Надо домой возвращаться…

— Домой — в смысле, в дивизию свою? — прищурившись, уточнил старшина.

— Ну, да, — кивнул я. — У нас комдив толковый, генерал Недвигин. Будем держать оборону.

— Это правильно, — одобрил старшина, убирая так и не закуренную цигарку в карман. — А товарищ твой, пехота, глянь, сейчас сомлеет.

Я перевёл взгляд на Орлова. Тот сидел в коляске мотоцикла и напряжённо смотрел вдаль. Лицо у него было бледное, кадык ходил ходуном. Я видел, что он на грани — ещё немного, и то ли расплачется, то ли начнет буянить. Новость о бегстве штаба добила его окончательно. Он, как и большинство молодых бойцов, верил, что где–то там, наверху, сидят мудрые генералы, которые всё знают, всё видят и в нужный момент дадут правильный приказ. А теперь выяснялось, что генералы сбежали, бросив армию и город.

Я подошёл к нему и дотронулся до плеча.

— Олег, послушай меня!

— Что? — он поднял голову, и я увидел, что глаза у него влажные.

— Командования нет, хреново, — я слегка сжал его плечо. — Но это не конец света. Понял? Мы вернёмся в свою дивизию. И будем биться там. Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил он, сглатывая.

— Вот и хорошо. А теперь соберись. Ты боец. Ты вчера положил два десятка фрицев. Ты — герой! Понял? Герой! И я не позволю тебе раскисать. Смотри по сторонам, контролируй обстановку. Ясно?

Он закивал, вытер нос рукавом, потом вдруг вскинулся:

— Я не раскисаю, Вовчук! Я просто… это…

— Вот и не надо «это», — я хлопнул его по плечу. — Сиди, смотри, слушай и…

Хотел было добавить еще что–то нравоучительное, но тут желудок выдал громкую «трель», напомнив, что я не ел с прошлого полудня.

— Хватит нытья, Олег, давай–ка мы лучше перекусим! Доставай «подарок» Зимина! — скомандовал я.

Олег встрепенулся, вылез из коляски и начал рыться в вещах. Через минуту он достал две банки тушёнки и пачку галет в плотной серой бумаге.

— Угощайся, братишка! — одну из банок я протянул старшине.

Тот посмотрел на меня с удивлением, и медленно произнес:

— Спасибо, пехота, я уж думал, придется на пустой живот помирать. Но теперь веселей будет. — И громко крикнул: — Эй, Колян, дуй сюда, пехота консервой поделилась!

Коля отложил ветошь, подошёл и встал рядом, не зная, куда деть руки. Старшина протянул ему банку:

— Открывай. А я сухари принесу.

Мы расселись на ящиках. Я — с Олегом, старшина — с Колей. Вскрыли банки и стали есть прямо из них, попарно, по очереди загребая мясо ножом и закусывая галетами. Я жевал, практически не чувствуя вкуса от усталости и чувствовал, как засыпаю буквально «не донеся кусок до рта».

— Вовчук, ты чего? — окликнул Орлов. — Ты ешь с закрытыми глазами!

Шаповаленко ел аккуратно, не торопясь, и поглядывал на нас с каким–то отеческим выражением, хотя был старше всего на несколько лет. Потом вдруг спросил:

— А сам–то ты, пехота, откуда родом? По выговору вроде московский…

Я на секунду замешкался, не зная, что ответить. Но Олег выручил:

— Мы детдомовские, — сказал он с набитым ртом. — Из Ленинграда.

— Ленинградцы, значит, — протянул старшина. — Ну, земляки почти. Я сам из–под Пскова. Тоже детдомовец, кстати. Так что, можно сказать, родственные души.

— Детдомовцы — они живучие, — сказал я. — Не пропадём.

— Это точно, — усмехнулся Шаповаленко. — Детдомовец — он как таракан. Его тапком прихлопнешь, а он всё равно ползёт.

Коля тихо фыркнул, но тут же сделал серьёзное лицо.

Старшина неторопливо, с достоинством, доел свою половину банки, вытер нож о штанину и сказал:

— Спасибо, пехота. Уважил старика.

— Какой же ты старик, — усмехнулся я. — Тебе лет двадцать пять, не больше.

— Двадцать четыре, — поправил Шаповаленко. Он помолчал и добавил: — Ладно. Чем я тебя могу отблагодарить за угощение, пехота?

Я машинально оглядел орудие, тягач, ящики со снарядами и пожал плечами.

— Ну, что с тебя взять, братишка? — сказал я. — Мне бы бензина. Но твой «пепелац» ведь на солярке работает.

Шаповаленко посмотрел на меня с выражением, в котором смешались снисхождение, гордость и лёгкое презрение профессионала к дилетанту.

— Пяхо–ота! — протянул он, и в его устах это прозвучало почти ласково, как прозвище, которое дают любимому, но не очень сообразительному младшему брату. — Вообще–то тягач на лигроине работает. — Он кивнул на «Сталинца». — Но есть у меня и бензин. Для запуска двигла используется. Могу поделиться. Мне–то он уже ни к чему.