Перед главным входом стояла черная «Эмка». Вернее, не просто стояла — машину явно бросили — дверцы распахнуты настежь, колеса пробиты, на капоте следы от осколков. Вокруг на брусчатке валялись обрывки бумаг, пустые папки, и почему–то газеты. Ветер лениво гонял их по двору, закручивал в маленькие вихри.

Я заглушил двигатель и осмотрелся. Тишины не было и в помине — где–то на западе и на севере грохотала артиллерия, в соседнем квартале трещали перекрытия горящих домов. Над крышей штаба, в бледно–голубом небе, кружила стая галок — их вспугнул огонь, и теперь они не знали, куда возвращаться.

Посреди двора, прямо возле центрального входа чернела глубокая воронка. Стены штаба зияли выбитыми окнами и щербинами от осколков.

— Похоже, что мы опоздали, — сказал я Олегу. — Здесь никого нет!

— Давай проверим! — предложил Олег, вылезая из коляски и разминая ноги. — Наверняка дежурный командир остался! Не может быть, чтобы все пропали.

Я слез с седла, тоже размял ноги, продолжая осматриваться — но никакого движения в окнах штаба не заметил. Пусто.

— Ладно, проверим! — согласился я. — Давай мотоцикл во двор загоним.

Мы руками втолкнули мотоцикл за ограду, перекатили его за угол здания, чтобы не бросался в глаза с улицы. Потом Олег достал из коляски «СВТ», снял с предохранителя, а я перекинул «ППД» со спины на грудь, и двинулся к парадному входу.

Ступени крыльца были усыпаны битым стеклом и клочками бумаг. Я медленно поднялся, держа автомат наизготовку, толкнул тяжёлую дубовую дверь и вошёл внутрь.

В вестибюле было темно и прохладно. Под высоким потолком гулял сквозняк, раскачивая большую люстру с побитыми плафонами. Пол устилали всё те же бумаги — целые сугробы. Среди них валялись перевёрнутые стулья, пустые ящики из–под патронов, брезентовая противогазная сумка. На стене висели большие портреты Сталина, Ворошилова и Тимошенко. Под ногами хрустела отвалившаяся лепнина.

Я прошёл через вестибюль в длинный коридор, заглянул в первую попавшуюся дверь. Кабинет. Большой дубовый стол с зелёным сукном, на нём — рассыпанные карандаши, опрокинутая чернильница, настольная лампа без абажура, недопитый стакан чая в подстаканнике.

Вдоль стен — шкафы с распахнутыми дверцами, пустые, только на одной из полок сиротливо стояли несколько книг с потрепанными корешками. На полу — вороха бумаг. Я наклонился, поднял несколько листков. Ведомость учёта вещевого довольствия, требование на горюче–смазочные материалы, заявка на фураж — хозяйственные бумажки. Ничего секретного.

Следующая дверь. Ещё один кабинет. Та же картина — разгром, пустота, бумажный мусор под ногами.

Олег бродил за мной молча, как привидение — зрелище опустевшего штаба, которое он, наверное, запомнил полным людьми, занятыми бурной деятельностью, явно вогнало его в некоторый шок.

— Вовчук! — сказал он через пару минут, после осмотра пятого по счету пустого кабинета. — Здесь никого нет!

Я опустил ствол и усмехнулся.

— Тоже заметил?

Орлов сморщился, не приняв шутки.

— Ушли, — тихо сказал Орлов. — Все ушли.

В его голосе было столько потерянности, что я даже посочувствовал ему. На его глазах рушились «устои» — штаб общевойсковой армии, призванный быть опорой мироздания, вдруг обернулся безлюдной «пустыней».

— Я не думал, что всё будет так плохо, — пробормотал он. — Я думал — приедем в штаб, тут генералы, полковники… Объяснят нам, что делать… Помогут наладить связь… А тут…

Он поднял на меня глаза.

— Что же теперь будет, Вовчук?

— Будем воевать, — ответил я. — Без генералов. Как воевали весь вчерашний день. Не ссы — справимся! Пошли, здесь нам больше делать нечего.

Мы вышли на улицу. Солнце поднялось уже довольно высоко и теперь светило в глаза. Я зажмурился, потёр переносицу. Усталость наваливалась всё сильнее — уже не свинцом, а бетонной плитой. Хотелось лечь прямо тут, на ступеньках крыльца, и закрыть глаза хотя бы на полчаса.

Но вместо этого я свернул за угол, где мы оставили мотоцикл. Осмотрел технику, заглянул в бак. Бензина оставалось меньше половины.

— Хреново, — сказал я. — На обратный путь не хватит.

— Где ж мы его возьмём? — спросил Олег.

— Найдём, — решительно ответил я, хотя сам в это не очень верил. — Садись. Поехали дальше. Поищем адекватных людей, может кто–нибудь знает, куда переехал штаб.

Примечание: Утром 23 июня 1941 года командный пункт штаба 4–й армии разместился в деревне Смолярка Березовского района (примерно в 60 км северо–восточнее Кобрина) и имел периодическую связь со штабом фронта по телеграфу, а со штабами корпусов только делегатами. Все радиостанции и значительная часть автомашин штаба при переходе на этот командный пункт были уничтожены немецкой авиацией.

Мы поехали по Советской улице — медленно, осторожно, объезжая воронки и завалы. Я крутил головой, высматривая хоть какие–то признаки организованной обороны. Но видел всё то же: горящие дома, бредущих жителей, разрозненных бойцов без командования.

И только на перекрёстке Советской и Первомайской, в небольшом сквере, заросшем кустами сирени и акации, увидел нечто странное — там стояла гаубица.

Я ударил по тормозам и замер.

Это была МЛ–20 — калибра сто пятьдесят два миллиметра. Орудие смотрелось здесь абсолютно инородно — огромная и грозная махина посреди цветущих кустов и деревянных скамеек. Казалось, что она материализовалась тут из какого–то другого мира, грубо разорвав ткань реальности.

Чуть дальше, в тени лип, стоял гусеничный тягач «Сталинец». Тоже огромный, угловатый, с высокой трубой и маленькой открытой кабиной. Его гусеницы глубоко врезались в мягкую землю сквера, вывернув траву и цветы на клумбе. Сразу видно — сюда заезжали второпях, не выбирая места.

А возле гаубицы, на ящике из–под снарядов, сидел человек.

Он сидел спокойно, чуть ссутулившись, и что–то вертел в руках. На вид — лет двадцать пять, не больше. Широкие плечи, крепкая шея, простое, какое–то очень русское лицо с курносым носом и светлыми бровями. Одет в выгоревшую гимнастёрку с тёмными пятнами пота под мышками и на груди, на ногах — запыленные яловые сапоги со смятыми голенищами. На черных петлицах — старшинская «пила» — четыре треугольника. Пилотка сдвинута на затылок.

Он поднял голову, услышав звук мотоцикла, и посмотрел на нас. Посмотрел без страха, без суеты, без того лихорадочного возбуждения, которое я видел у большинства встреченных в городе. Его глаза были спокойными, даже какими–то отстранёнными. Так смотрят люди, которые уже всё для себя решили.

Я заглушил двигатель и слез с мотоцикла.

— Сиди тут, — сказал я Олегу. — Смотри по сторонам.

— Понял, — кивнул он, разворачивая ствол пулемета в направлении дальнего конца улицы.

Я пересёк сквер, ступая по примятой траве, и подошёл к старшине. Теперь я разглядел, что он держит в руках — панорамный прицел — сложный оптический прибор с линзами и уровнями. Старшина бережно, круговыми движениями, протирал его замшевой тряпицей, и лицо его при этом было сосредоточенным, почти умиротворённым.

— Здорово, братишка! — приветствовал я старшину.

— Здорово, пехота! — ответил он, разглядев мои «голые» красно–малиновые петлицы. — С чем пожаловал?

Голос у него был ровный, спокойный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курит или только что проснулся. Он смерил меня взглядом — быстрым, цепким, оценивающим. Потом кивнул каким–то своим мыслям и снова занялся прицелом.

— Красноармеец Сошников, — представился я. — Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота семьдесят пятой стрелковой дивизии.

— Старшина Шаповаленко, — ответил он, снова подняв на меня глаза. — Первый дивизион двести тридцать шестого артиллерийского полка. Ну, присаживайся. Вон стул свободный есть.

Он кивнул на второй снарядный ящик, стоявший неподалёку. Я подтащил его поближе и сел. Ноги гудели от усталости, и я с наслаждением вытянул их.

— Что тут у вас происходит, братишка? — спросил я. — Где штаб армии?