Он замолчал.

Да, дружок, теперь ты не скоро увидишь свою пассию.

Мы выехали на центральную улицу. Здесь мостовая была вымощена булыжником, но сейчас на ней зияли воронки. У обочины стояла подвода, гружённая какими–то мешками и узлами. Рядом суетились женщина в тёмном платке, сбившемся на плечи, и двое мужчин в гражданском — один пожилой, седой, другой совсем молодой, почти подросток, с перевязанной головой — оба с ярко выраженной семитской внешностью. На узлах сидела девочка лет семи, весело улыбаясь — эвакуация казалась ей смешной игрой. Женщина подняла на нас темные глаза, в которых отражалась вся скорбь еврейского народа и торопливо отвернулась. Кажется, она уже поняла про эту войну всё и не ждала защиты от Красной Армии.

— А вот здесь располагался сам штаб дивизии! — тоном экскурсовода сказал Олег, когда мы выехали на небольшую площадь в центре городка.

Трехэтажное здание, сложенное из красного кирпича, выглядело так, словно подверглось массовому разграблению — несколько окон выбиты, ступеньки перед входом усыпаны какими–то бумажками. Рядом стояли две потрепанные полуторки, в кузовах которых громоздилась разнообразная мебель — стулья, столы и даже бархатное кресло. Из парадной двери два худых красноармейца вытаскивали массивный шкаф. Служба тыла подчищала свои закрома.

Я прибавил газ, и мотоцикл, рыча, покатил к выезду из городка. Орлов, явно нервничая, принялся возиться с пулемётом, проверяя легкость его хода на вертлюге.

За Малоритой дорога стала лучше. «Шоссированная» — покрытая укатанной щебёнкой. Слева простирался луг, заросший высокой, по пояс, травой с вкраплениями луговых цветов: ромашек, колокольчиков, каких–то жёлтых соцветий. Справа — какие–то колоски, а дальше, примерно в километре, темнела полоска леса. Небо над головой было ярко–голубое, с редкими белыми облаками, похожими на клочья ваты.

Я хотел было прибавить скорость, но почти сразу мы уткнулись в хвост колонны. Сотни людей шли по дороге пешком, растянувшись до самого леса.

— Беженцы, — сказал я.

— Точно, — Орлов привстал в коляске, вглядываясь. — Много их. И с детьми…

Я сбросил скорость до минимума и медленно покатил, огибая процессию по обочине. Беженцы даже не поднимали глаза. Женщины, старики, дети. Почти все пешком, в пыльной, потной одежде. Некоторые толкали перед собой тележки, гружённые скарбом. Другие несли на плечах узлы, из которых торчали края одежды, кастрюли, детские игрушки. Несколько подвод, запряжённых низкорослыми лошадёнками, были доверху завалены домашним барахлом. На одной из подвод, поверх узлов, лежала швейная машинка «Зингер» с блестящим металлическим корпусом. Рядом сидела старуха в чёрном платке и прижимала к груди икону в золочёном окладе.

Высокая худая женщина с измождённым лицом несла на руках спящую девочку лет трёх. Девочка была в грязном ситцевом платьице, одна её босая нога безжизненно болталась, и было видно, что мать едва держится на ногах от усталости. Двое мальчишек, лет семи и девяти, шли рядом, держась за её юбку. Младший хныкал, просил пить.

Дед с белой, как снег, бородой толкал перед собой тачку, на которой сидела его жена — совсем дряхлая старуха, укрытая старым ватным одеялом. Старуха смотрела прямо перед собой остановившимся взглядом, и в её глазах не было ничего — только пустота.

Молодая женщина, почти девушка, вела за руку мальчика лет пяти. У мальчика была забинтована голова, из–под бинтов проступила кровь. Он не плакал — просто шёл, спотыкаясь, и молчал.

Был слышен только топот сотен ног по щебёнке, скрип тележных колёс, редкие детские голоса. И этот молчаливый исход казался ещё более жутким, чем если бы они рыдали навзрыд.

Мы долго, почти двадцать минут, ехали вдоль этого потока. На нас почти не смотрели — люди были слишком поглощены своим горем.

Я чувствовал, как где–то внутри закипает глухая ярость. Та самая, что помогала мне в бою. Холодная, расчётливая. Я знал, что будет дальше. Я помнил, что Брест падёт через день, хотя Крепость продержится гораздо дольше. Что эти люди, идущие сейчас по дороге, не спасутся — большинство из них погибнет под бомбами, в огне пожаров, в лагерях. И я знал, что ничего не могу с этим сделать. Пока — ничего.

Через полкилометра толпа стала реже, а ещё через километр мы оставили беженцев позади. Дорога нырнула в лес, и тишина обступила нас со всех сторон. По сторонам стеной стояли краснокорые сосны. Кроны почти смыкались над головой, и от этого здесь царил зелёный полумрак. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки косыми столбами, в которых танцевала пыль. Пахло нагретой смолой, хвоей и чем–то ещё — тонким, пряным, — диким чабрецом и сухим мхом. Лес звенел птичьими голосами: где–то в вышине пересвистывались иволги, в кустах трещали дрозды.

Здесь дорога была пустынна. Ни машин, ни подвод, ни пешеходов. Это напрягало. Я сбавил скорость и поехал медленно, внимательно вглядываясь в лес по обе стороны. Потом сдвинул кобуру с «Наганом» на живот и расстегнул клапан. Орлов, заметив мою настороженность, положил руку на приклад пулемёта.

— Думаешь, засада? — спросил он негромко.

— Не знаю, — ответил я. — Но здесь слишком тихо, и это мне не нравится.

В полной боевой готовности мы проехали километров пять. Пока впереди не показалось препятствие — что–то продолговатое лежало поперек проезжей части.

Я остановился и принялся вглядываться.

Бревно.

Здоровенное сосновое бревно перегораживало дорогу. Слева от бревна, на обочине, замерли два мотоцикла с колясками. «М–72» — такие же, как у нас. Только пулемётов на колясках не было. Рядом стояли четверо.

Все в красноармейской форме. Гимнастёрки с отложными воротниками, пилотки, сапоги. У всех — автоматы «ППД» на груди, с характерными дисковыми магазинами. Блокпост? Здесь, в лесу? Поголовно вооруженный автоматами?

— Вот мы, кажись, и приплыли, — сказал я Орлову, не оборачиваясь.

До импровизированного блокпоста оставалось около ста метров. Я не стал глушить мотор — просто сидел в седле, положив руки на руль, смотрел и прикидывал в уме дальнейшие действия. Связываться с этими непонятными ребятами не хотелось категорически.

— В смысле — приплыли? — удивился Олег. — Ты чего остановился?

— Сдается мне, это немецкие диверсанты, переодетые в нашу форму! — ответил я негромко, почти не разжимая губ.

— С чего ты решил? — уточнил Олег. И покачал головой. — Да нет, не может быть! Вон у них — и оружие наше, и…

— Сам подумай, что нашим делать посреди леса? — перебил я товарища. — Что охранять?

— Документы проверять! — предположил Олег. — Мало ли…

— Проверять документы гораздо удобней возле моста, до которого еще километров пять! — веско сказал я.

— Да, ты прав… — озадаченно протянул Олег и нахмурился. — Что будем делать?

— Хороший вопрос…

Попробовать объехать через лес? Сосны здесь стояли стеной, вперемешку с разлапистыми елками. И везде за деревьями виднелся заросший папоротником бурелом — сухие трухлявые стволы, лежали крест–накрест, вповалку, перегородив торчащими ветками любой просвет. Ни пройти, ни, тем более, проехать. И где–то уже совсем неподалёку, если судить по карте, поперек шоссе протекала речка Рита. Её было никак не миновать по пути в Кобрин — мост в этих местах был один.

Развернуться и уехать? Поискать другую дорогу? Для этого придётся вернуться в Малориту, и уже из неё пилить километров сорок на восток, и потом поворачивать строго на север. Получался огромный крюк, километров под восемьдесят, и до конца дня мы точно не успеем. А ехать в темноте по незнакомой местности было бы сложно даже при наличии спутникового навигатора.

К тому же сам разворот будет выглядеть до крайности подозрительным. Даже если на блокпосту свои — а я в этом сильно сомневался — они могут открыть огонь в спину. А на дистанции в сто метров из четырёх автоматов они изрешетят и мотоцикл, и его экипаж, даже не вспотев.