— Уходим! — крикнул я.

Орлов машинально протянул руку к стопорному болту, чтобы снять «дегтярь» с вертлюга. Видимо не осознавая в горячке, что оружие полностью уничтожено.

— Брось! — я дернул товарища за плечо. — Уходим!

Олег неловко, кулем, вывалился из коляски, подхватил «СВТ», рванул к ближайшему укрытию — стволу липы. Я бросился за ним, на бегу перекидывая «ППД» со спины на грудь.

Пули густо свистели вокруг нас — немцы быстро пришли в себя от неожиданного нападения. Спрятавшись за деревом, я быстро оглядел улицу. Справа — сплошные дощатые заборы, серые от времени, с облупившейся краской. Слева — такие же. Лезть через них или искать калитку — верная смерть. Единственное укрытие — растущие вдоль улицы старые, толстые, в обхват, стволы лип. Отходить придётся, прячась за ними, от дерева к дереву.

— Олег! Слушай меня! — крикнул я, перекрывая грохот выстрелов. — Отходим перебежками! Ты — первый! Я прикрываю! Понял?

Он коротко кивнул, не оборачиваясь, не сводя глаз с немцев.

— Пошёл!

Олег сорвался с места и побежал, пригибаясь. Бежал быстро, грамотно — зигзагом. Я вскинул «ППД», поймал в прорезь прицела фигуру немца, который высунулся из–за коляски опрокинутого мотоцикла, и дал короткую очередь. Немец нырнул обратно. Перевёл ствол правее — там, у забора, стоял стрелок с карабином. Ещё одна очередь — попал. Стрелок завалился в пыль, «Маузер» отлетел в сторону.

Олег добежал до ближайшей липы, упал на колено, вскинул «СВТ», и открыл огонь. Один из вражеских пулеметчиков дёрнулся и сполз вниз, внутрь коляски. То ли убит, то ли ранен — но больше не стрелял.

Теперь — мой черед.

Я побежал, низко пригибаясь, слыша, как пули свистят над головой. Одна чиркнула по брусчатке у самой ноги, выбив искру и крошку камня. Другая — ударила в ствол липы, вырвав кусок коры, и обдавая лицо древесной трухой

Я бежал изо всех сил, и в этот краткий миг, пока лёгкие рвали воздух, а подошвы сапог выбивали дробь, мой слух вдруг выхватил из грохота боя совершенно иные, нездешние звуки. Где–то в глубине двора, за дощатым забором, отчаянно закричал петух — протяжно, с надрывом, словно возмущаясь тем, что привычный утренний порядок нарушен. Ему ответила собака — залилась истошным лаем. И тут же, подхваченная сквозняком, хлопнула ставня на ближайшем доме. Эти звуки были настолько обыденными, настолько мирными, что на секунду мне почудилось: никакой войны нет, а есть только жаркое июньское утро, и хозяйка сейчас выйдет во двор кормить кур, и мальчишка выскочит с удочками к реке. А потом очередная пулемётная очередь прошлась над самой головой — и наваждение схлынуло.

Я упал за дерево, переводя дух. Сердце колотилось где–то в горле. Пот заливал глаза.

— Я тут! — крикнул я Олегу. — Давай!

Олег метнулся к следующему укрытию. Теперь прикрывал я. Дал две длинные очереди — не попал, но заставил немцев уткнуться носами в землю. Патроны таяли. Я чувствовал, как полегчал магазин — осталось меньше половины. Запасных не было. Всё, что набрал у пограничников, уже истратил.

Олег добежал до дерева, упал, приложился. Выстрелил. Немец, что пытался перебежать от забора к опрокинутому мотоциклу, — споткнулся на полпути и рухнул лицом вниз.

Я снова помчался, стараясь сжаться «в комочек». Теперь немцы били прицельнее — они уже поняли нашу тактику и ждали моего броска. Пули легли вокруг меня сериями — три, четыре, пять. Одна вспорола рукав гимнастёрки — я почувствовал рывок и горячее дуновение у плеча. Царапнуло. Неглубоко, но кровь засочилась сразу, пропитывая ткань.

Я рухнул за липу, прижался щекой к шершавой коре. Оглянулся на Олега. Он уже приложился, но не стрелял. Я увидел, как он рванул затвор «СВТ» на себя — заело. Перекос патрона. Он дослал снова — опять заело.

Немцы почувствовали заминку. Один из них поднялся в полный рост и побежал вперёд, сокращая дистанцию. Второй пулеметчик открыл беглый огонь из «MG–34», прижимая меня к дереву. Я не мог высунуться — пули выбивали щепу в считанных сантиметрах от моей головы.

— Олег! — заорал я. — Жми!

Он, матерясь сквозь зубы, резко ударил ладонью по рукоятке затвора — что–то лязгнуло, патрон вошёл в патронник. Он вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Немец, который бежал, упал, схватившись за бедро. Покатился по брусчатке, воя. Олег добил его вторым выстрелом и перенес огонь на пулеметчика. Тот на время прекратил попытки достать меня.

Я перебежал.

Так, рывками, от дерева к дереву, мы разорвали дистанцию метров на пятьдесят. И тут я услышал новый звук.

Гул моторов. Тяжёлый, нарастающий, с лязгом гусениц.

На Варшавском шоссе показался угловатый серый корпус — немецкий бронетранспортер «Sd.Kfz. 251». Он двигался медленно, но уверенно, как сытый зверь. За ним в клубах пыли маячили ещё, как минимум, два таких же.

Пулемётчик на головном бронетранспортёре заметил нас. И сразу врезал длинными очередями, не жалея патронов и ствола.

Пули ударили в брусчатку, в стволы лип, в заборы. Высекали искры из камня, выбивали щепу из дерева, рвали доски. Я упал ничком, вжимаясь в мостовую.

Уцелевший пулемётчик на мотоцикле, пользуясь прикрытием коллеги, поменял ствол и «улитку» с патронами, и присоединился к «веселью». Теперь меня поливали сразу из двух «машингеверов». Олег за соседним деревом судорожно пытался вставить в «СВТ» новый магазин, но явно не успевал. Огонь был плотный, методичный. Немцы били попеременно, буквально «прочёсывая» улицу. Я лежал, чувствуя, как вибрирует от попаданий ствол липы. На голову сыпались мелкие ветки и листья. Наш верный «М–72» вдруг ярко вспыхнул — искра, выбитая пулей из брусчатки, подожгла разлитый бензин.

Я вывернул голову и посмотрел на Олега. Он лежал, сжимая винтовку, и смотрел на меня. Глаза у него были сухие. Злые. Губы сжаты в тонкую линию. Он не паниковал. Просто ждал развязки. Мы встретились взглядами. Я хотел что–то сказать, но не нашёл слов. Да и незачем. Олег понимал всё без моего объяснения.

Нас зажали. Это трындец.

Я прижался щекой к нагретой брусчатке. Мысли текли вяло, отстранённо, как бывает только на самом краю. Вспомнились дочки — взрослые уже, у каждой своя жизнь. Лиза с её вечным беспокойством: «Пап, ты там поосторожнее…» Катя, младшая — у неё недавно защита диплома удачно прошла, звонила, смеялась в трубку. Бывшая жена… давно чужая, а всё равно мелькнуло лицо — без злости, просто так. И парни из батальона «Буря» встали перед глазами — все добровольцы, все сами выбрали этот путь. Бородатый «Варяг», вечно хмурый «Мордвин», молодой Юрка Юсупов, который всё рвался в самое пекло. Комбат «Батя» — подполковник Александр Кузьмин, спокойный, надёжный, с седыми висками и вечной трубкой в зубах. Они там, в будущем, ещё воюют. Или уже нет? Теперь я этого никогда не узнаю. Всё, что было моей прошлой жизнью, сжалось в точку и отдалилось, как изображение в перевёрнутом бинокле. Осталась только брусчатка под щекой, свист пуль, запах бензина и этот проклятый лязг гусениц.

И тут грохнуло так, что заложило уши.

Звук пришёл не со стороны немцев. Он пришёл из города, из–за наших спин — тяжёлый, рвущий небо. Выстрел гаубицы.

В тот же миг головной бронетранспортёр исчез в ослепительной вспышке взрыва. Столб огня и дыма взметнулся над улицей, заслонив солнце. В воздух поднялись куски бортовой брони, колеса, какие–то ящики, перекрученный ствол пулемёта, а выше всего этого, кувыркаясь, взлетело человеческое тело, изломанное как тряпичная кукла. Осколки засвистели вокруг, застучали по брусчатке, по липе. Запахло горелой резиной и раскалённым металлом.

Шестидюймовый фугасный снаряд попал точно в цель.

Только что на дороге стояла угловатая серая машина, поливавшая нас огнём, и вдруг на её месте образовался большой кратер, вокруг которого валялись почерневшие куски корпуса.

На несколько секунд воцарилась тишина. Даже оставшиеся немцы прекратили огонь, ошеломлённые произошедшим. Я использовал эти секунды.

— Бежим! — заорал я, не слыша себя из–за звона в ушах.