— Верно мыслишь, Сафонов! — похвалил Терентьев. — Наверняка и там кто–нибудь останется. А чтобы никто не ускользнул, отправим на тот берег пару человек. Вот как раз тебя и Измайлова. Ты же тот лес днем обходил, наверняка подходящее местечко для «секрета» приметил?

— Конечно, товарищ лейтенант! — я не видел в темноте, но мне показалось, что Сафонов улыбнулся.

И про «засадный полк» не забыли. Молодцы!

Терентьев заговорил быстро, чётко, словно диктуя:

— Тогда слушайте приказ: Перейти мост, скрытно занять позицию. Наблюдать. Сидеть тихо, не шевелиться, не курить, не разговаривать. Как только немцы выйдут на опушку — дать сигнал — три раза крикнуть совой. И после этого — ни звука. Первыми огонь открываем мы. Ваша задача, Сафонов — не допустить бегства уцелевших. Ясно?

— Да, товарищ лейтенант, — вполголоса ответили оба «засадника»

— Тогда вперёд.

Пограничники с «СВТ» в руках, один за другим, пригибаясь, двинулись к мосту. Я смотрел, как их силуэты растворяются в темноте, как едва слышно скрипят доски настила под их сапогами, как они переходят на ту сторону и исчезают в прибрежных зарослях. Всё. «Засадный полк» занял свою позицию.

Я слушал распоряжения командира пограничников и чувствовал, как внутри разливается спокойная уверенность — мы отобьемся. Лейтенант продумал схему будущего боя абсолютно правильно, выстроил классический «огневой мешок». Учёл специфику местности, направление подхода противника. Я мысленно поставил ему «твёрдую пятёрку» по тактике.

— Теперь остальные! — вернул наше внимание Терентьев. — Сошников и…

— Орлов! — подсказал я. — Красноармеец Орлов.

— Сошников и Орлов займут место Сафонова и Измайлова! — скомандовал лейтенант. — Сошников, ты будешь в моём окопе, Орлов — в левом.

Я догадался, что Терентьев хочет оставить нас под своим присмотром — чужаков, которых он знает всего несколько часов. Развести нас по разным ячейкам, чтобы в случае чего мы не могли действовать согласованно. И меня — под свой непосредственный контроль. Правильно. Разумная предосторожность. Я бы на его месте сделал так же.

— Мотоцикл убрать! — сказал Терентьев. — Отгони его дальше по дороге, в лес, и замаскируй. И чтобы никаких следов!

Когда я спрятал верный «М–72» в ближайшем ельнике и вернулся, подготовка к бою была уже закончена. В левом окопе сидел Олег с пулеметом и два пограничника с «АВС–36». Мне досталось место в правом — рядом со вторым пулеметчиком и лейтенантом. Я спрыгнул в окоп и осмотрелся, насколько позволяла темнота. Позиция была оборудована на совесть — траншея в полный профиль, «Г»-образной формы, два ряда стрелковых ячеек, выходящих как на дорогу, так и на мост. Брустверы замаскированы снятым дёрном и кустами. Отличная работа.

Терентьев указал мне на центральную ячейку, расположив между собой и пулеметчиком:

— Твоё место здесь.

Я выглянул наружу — сектор обстрела был идеальным — весь мост простреливался отсюда продольным огнём, от первого пролёта до последнего. Укрыться где–нибудь на нем от наших выстрелов было невозможно. Любая фигура на досках настила будет видна отчётливо, как на ладони. Лучшей позиции и желать нельзя.

Терентьев взглянул на большие наручные часы со светящимися стрелками и тихо произнес:

— Десять тридцать. Если ты прав, и они подойдут около полуночи — время есть.

— Они не полезут нахрапом, наверняка будут следить за местностью минимум час, — ответил я.

— Сафонов предупредит, когда они подойдут. Он лучший следопыт в отряде, — с ноткой гордости в голосе, сказал Терентьев. И спросил после паузы: — У тебя с патронами как?

— Примерно половина магазина осталась, — вспомнил я. — Остальное по десантникам расстрелял.

— Вот там, в нише, вскрытый цинк стоит! — показал Терентьев. — Дозаряди. Там же гранаты.

— Спасибо, лейтенант! — поблагодарил я и занялся нехитрым солдатским делом.

Терентьев кивнул и уставился на тёмную полосу моста.

Ночь стояла тихая, безветренная. Небо очистилось от легких облаков, и над рекой рассыпались звёзды — яркие, колючие, какими они бывают только в июне. Луна ещё не взошла, и это было нам на руку — темнота скрадывала очертания предметов, делала невидимыми наши позиции. Вода журчала, натыкаясь на сваи, и этот монотонный звук убаюкивал, притуплял бдительность.

На том берегу чернела стена леса — сосны подступали почти к самой воде. Между опушкой и рекой оставалась лишь узкая полоска земли, поросшая невысокой травой. На этом «пятачке» торчали обугленные остовы двух полуторок. Запах гари при небольших порывах ветра тянуло через реку — горький, удушливый. И к нему примешивалсясладковатый, тошнотворный запах горелой плоти.

Время тянулось невыносимо медленно. Я набил магазины, еще раз проверил автомат, положил рядом две гранаты — уже ставшие привычными «РГД–33», и смотрел на мост, на лес, на тёмную воду и думал о случившейся со мной метаморфозе. Ещё утром я был пятидесятилетним мужиком, штурмовым сапёром с двумя годами ЛБС за плечами, разносил вражеский «укреп», а теперь я — девятнадцатилетний красноармеец, сижу в окопе сорок первого года и жду атаки немецких десантников. И никто, кроме меня, не знает, что война продлится четыре года. И что сегодня — только первый её день. Первый из тысячи четырёхсот.

Мысль эта была тяжёлой, давящей, и я отогнал её. Незачем сейчас об этом думать. Сейчас важно другое — не пропустить сигнал и не открыть огонь раньше времени.

Прошёл час. Может, чуть больше. Звёзды на небе сместились — Большая Медведица теперь висела прямо над лесом. Усталость постепенно наваливалась на плечи. Я боролся с дремотой, напрягая зрение и слух, и начал уже было подумывать, что ошибся в предположении и десантники ушли к другой цели, когда услышал характерный звук.

У–ху. У–ху. У–ху.

Совиный крик шёл с того берега, где засел «засадный полк».

Я замер. Терентьев, сидевший рядом, положил ладонь на ствол моего «ППД» — не дёргайся, мол. И тихонько произнес, едва шевельнув губами:

— Ждём.

Я вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть хоть какое–то движение. Ничего — ни огонька, ни силуэта. Но я знал: они там. Наблюдают. Оценивают обстановку. Изучают мост, берег, дорогу. Прикидывают, нет ли засады. На это у них уйдёт не меньше часа, если всё делать «по уму».

Мы ждали. Я смотрел на мост и думал о том, что немецкие егеря — не обычное пушечное мясо, а специально отобранные, отлично обученные ветераны, прошедшие через ад нескольких военных кампаний. Они не отступят у самой цели. Их можно только перехитрить. И, кажется, Терентьев именно это и задумал.

Время ползло. Я уже начал различать отдельные детали на том берегу — стволы сосен, кусты ольшаника, песчаную кромку у воды. Глаза привыкли к темноте, и теперь ночь уже не казалась такой непроглядной.

Прошло ещё минут сорок, не меньше, когда на опушке что–то изменилось. Сначала я не понял, что именно. Просто почувствовал какое–то движение там, где раньше была неподвижная чернота. Потом различил два силуэта — они отделились от кромки леса и начали осторожно продвигаться к мосту.

— Разведка, — еле слышно произнёс Терентьев.

Я кивнул.

Двое немцев шли грамотно. Не по прямой, а зигзагами, от куста к кусту. Один перемещался — второй замирал, прикрывая. Потом менялись. Интервалы — пять–семь секунд. Дистанция между ними — метров десять. Так работают только профессионалы.

Они дошли до моста и остановились. Один опустился на колено и долго вглядывался в наш берег. Я прижался щекой к прикладу и затаил дыхание. Немец смотрел прямо на наши кусты — и не видел ничего. Бруствер, замаскированный дёрном, сливался с землёй. Даже с пяти шагов его было не разглядеть.

Прошла минута. Вторая. Разведчики, убедившись, что всё чисто, двинулись на мост. Доски настила тихо поскрипывали под их подошвами — звук этот был едва слышен, но в ночной тишине казался оглушительным. Я разглядел их оружие — пистолеты–пулемёты «МР–40». Каски с сетчатыми чехлами, высокие шнурованные ботинки. Это были они — егеря–десантники, никаких сомнений.