— Я гляжу, вы прибрались? — спросил я.

— Да, — ответил Терентьев. — Не оставлять же трупы на жаре. Оттащили в лес… — он поморщился. — Там, за ивняком, овраг есть. Сложили их туда, укрыли лапником. Не стал я их хоронить по–человечески — некогда возиться.

— Правильно, лейтенант, — кивнул я. — Не заслужили.

— Своих, конечно, достойно похоронили, — нахмурился Терентьев. — Сапёров, которых «мессеры» пожгли, — в братской могиле, на опушке. Сложили в промоину, накрыли плащ–палатками, засыпали. Я на карте отметил — после войны перезахороним с почестями.

Я не стал говорить, что вряд ли это захоронение потревожат хоть когда–нибудь.

— Трофеев богато взяли, — продолжил Терентьев, и в голосе его прозвучала нотка мрачного удовлетворения. — Десять немецких автоматов, вот таких же, как у тебя. Почти новенькие, ни одной царапины. И пулемёт с запасным стволом. Правда, как его менять — мы пока не разобрались. Пять магазинов в виде «улитки» по пятьдесят патронов. Хорошая машинка. Мы его испытали — скорострельность раза в два выше, чем у «дегтяря». Трофей установили на том берегу.

— Неплохо! — похвалил я. — Пленный что–нибудь интересное рассказал?

Терентьев помрачнел. Он достал из кармана галифе сложенный вчетверо листок бумаги — видимо, протокол допроса, который он вёл для себя.

— Оберфельдфебель Вернер Шварц, — прочитал лейтенант. — Первый батальон Первого парашютно–егерского полка. Он оказался репатриантом из Риги, поэтому по-русски говорит вполне сносно. Признался, что задача группы — захватить мост и удерживать его до подхода передовых частей 4–й танковой или 255–й пехотной дивизии. Я спрашивал — почему именно этот мост? Шварц сказал, что он здесь единственный, способный выдержать танки и грузовики с артиллерией. Все остальные мосты в районе слишком ветхие. Если мост будет разрушен, дивизия потеряет минимум сутки на наведение переправы.

Я достал из кармана «зольдбух» часового и заглянул внутрь.

— Ян Дитрих, гефрайтер, 1-я рота 1-го гренадерского батальона, 3-я танковая дивизия, — перевел я. — Похоже, что нас берут в клещи — южнее наступает 4-я танковая, а севернее прорвалась 3-я. Поэтому, лейтенант, немцы будут пытаться захватить мост любой ценой. Если не удалось взять внезапностью, то попробуют силой. Подтянут пехоту, артиллерию.

Лейтенант снова поморщился от моей фамильярности, но развивать тему не стал. Похоже, он уже привык к моим странностям.

— Я понимаю, что против регулярной части со средствами усиления мне не устоять, — кивнул Терентьев.

Он замолчал и посмотрел на мост, на тёмную воду, на лес за рекой.

— Но я должен держать этот мост, Сошников, до особого распоряжения.

Терентьев стоял, заложив руки за спину, и лицо его было спокойным, даже каким–то отрешённым. Так выглядят люди, которые уже приняли решение и знают, что оно, скорее всего, будет стоить им жизни.

— Лейтенант, — сказал я тихо. — А зачем его удерживать? У тебя всего шесть человек, вместе с тобой. Даже с трофейным пулемётом ты не продержишься и часа против взвода. Давай подожжём мост и отойдем к Малорите. Организованно, с оружием и трофеями. Там моя дивизия, генерал Недвигин. Доложишь обстановку, получишь новую задачу. Принесёшь пользу, а не сгинешь здесь без толку.

Терентьев повернулся ко мне. Его глаза, серые и холодные, смотрели на меня с каким–то странным выражением — не осуждением, нет. Скорее, с сожалением, что я не понимаю очевидных для него вещей.

— Без толку? Сошников, ты предлагаешь мне уничтожить охраняемый объект без приказа и сбежать? — спросил он вроде бы спокойно, но в его голосе опасно лязгнула сталь. — Если я сожгу его сейчас, без явной угрозы, меня отдадут под трибунал. И правильно сделают — потому что я не могу знать, может, командование планирует использовать этот мост для контрудара!

Он говорил чётко, размеренно, словно зачитывал устав. Но я понимал — за этими словами стоит не только формальное выполнение распоряжения командования. За ними стоят честь командира и воинский долг, которые для людей типа Терентьева были не пустым звуком. И ещё — упрямство. Здоровое, мужское упрямство человека, который не привык отступать.

— Я предлагаю тебе сохранить жизни твоих людей, — устало ответил я. — Неужели ты же понимаешь, что никакого контрудара не будет? — спросил я. — Брест и Кобрин захвачены. Штаб 4–й армии эвакуировался. 75–я дивизия сражается в окружении. Какой контрудар?

— Я этого не знаю, — твёрдо ответил Терентьев. — И ты не знаешь. Может, завтра сюда подойдёт целый мехкорпус и погонит немцев обратно к Бугу. А без моста наши танки не пройдут.

Я вздохнул. Спорить с ним было бессмысленно. Он принял решение и не отступится. И, в конце концов, я не мог его осуждать. В моём времени, там, на Донбассе, я сам поступал так же. Держал позиции до последнего, потому что был приказ, потому что за спиной были пацаны, которые верили в меня.

— Ладно, лейтенант, — сказал я. — Будем оборонять. Но давай хотя бы подготовим мост к уничтожению. Обольем его бензином из бака мотоцикла.

Я понимал, что поджечь настил — мера отчаяния — даже если немцы не успеют его потушить, и он успеет хорошо разгореться, и настил сгорит полностью — опоры останутся неповрежденными, и на восстановление переправы уйдет менее суток.

Терентьев посмотрел на меня долгим взглядом, потом усмехнулся:

— Мы тут кое что нашли, когда утром трупы убирали. От саперов осталось. Пойдем, покажу! — он махнул рукой в сторону другого берега.

— Хм, заинтриговал… — насторожился я и скомандовал Орлову: — Олег, мотоцикл откати с дороги и спрячь. А сам займи вон тот окопчик.

— Измайлов вернется, покажет, где патроны и гранаты! — пообещал Терентьев. — Идем, Сошников!

Мы пошли через мост на тот берег. Доски настила поскрипывали под ногами. Я смотрел под ноги и видел многочисленные дыры от пуль и кровавые лужи на месте смерти немецких десантников. Их, элитных егерей, которых готовили годами, убили за двадцать секунд молодые парни–пограничники. Оказалось, достаточно грамотно разместить огневые точки и метко стрелять. Наполеон ошибался — Бог не всегда на стороне «больших батальонов», иногда умение превосходит численность.

В лесу, метрах в сорока от «секретов», под лапами красавицы–ели, лежали плоские ящики с деревянными ручками и катушка с кабелем. Видимо, пограничники собрали и перенесли сюда всё уцелевшее имущество сапёров.

— Вот, — Терентьев показал на это «богатство». — Три ящика с взрывчаткой. Каждый килограммов по десять. Ещё коробка с какими–то странными патронами. И катушка кабеля. Её из реки достали, упала, когда сапёры под огонь попали. Провод вроде целый, не намок.

Я присел на корточки и осмотрел находки. Откинул крышку ящика на металлических петельках. Там лежали четырехсотграммовые толовые шашки, в бумажной обёртке, похожие на бруски хозяйственного мыла. В каждом ящике — тридцать штук, двенадцать килограммов. Для моста такого размера — маловато, но работать можно.

Рядом лежала небольшая металлическая коробка. Внутри, в гнёздах, обложенных войлоком, поблёскивали латунные гильзы электродетонаторов. Я насчитал двенадцать штук. Отлично. Катушка с кабелем — большая, армейская, с деревянными щёчками. Метров двести, не меньше, двухжильный провод в прорезиненной оплётке. Тоже хорошо.

— Больше ничего не обнаружили? — уточнил я.

— Ты же сам видел какое там после атаки самолетов месиво было, — Терентьев кивнул в сторону реки, где всё ещё торчали обгорелые остовы полуторок. — Мы весь берег прочесали. То, что было в кузовах, взорвалась или сгорело. Нашли десятки разбросанных вокруг кусков взрывчатки, многие в обгорелой бумаге. Такие мы даже трогать не стали, просто вешками отметили. Целых — только эти три ящика. Их, видимо, успели выгрузить до налета. А катушка в воде лежала у берега.

— А подрывной машинки там не видели? — спросил я. — Для инициации взрыва нужен источник тока.

— Что еще за машинка? — поинтересовался лейтенант.