Часовой у грузовика — ключевая фигура. Если его убрать бесшумно, то дальше можно действовать по обстановке.

Я повернулся к Орлову.

— Значит так, Олег. Слушай внимательно и не перебивай. Я сейчас возвращаюсь обратно. Устрою этим… интуристам побудку, чтобы служба мёдом не казалась. Попробую угнать грузовик, или, на худой конец, мотоцикл. Подберу тебя здесь. Если вместо меня увидишь немцев — я спалился. Тогда уходишь в лес и пробираешься в Малориту один. К мосту не суйся. Доложишь комдиву всё, что видел. Понял?

— Не понял! — мотнул головой Олег. Глаза его стали собранными, цепкими. — Я тебя туда одного не отпущу. Кто тебя прикроет?

— Ой, дурак… — пробормотал я, но после паузы кивнул: — Ладно, пошли вместе. Но если меня грохнут на твоих глазах — никакой мести супостату, делаешь то, что я сказал — идешь лесами в Малориту.

— Согласен, — быстро сказал Орлов. Слишком быстро согласился, явно врёт — уже всё для себя решил — никуда он в одиночку не пойдет. Рядом со мной ляжет.

Мы вернулись к стоянке и залегли за деревьями метрах в пятидесяти, на небольшом пригорке. Отсюда лужок с ручейком был как на ладони. Немцы только–только приступили к раздаче мяса — один из добровольных поваров отрезал ножом длинные ломти от туши и раскладывал по импровизированным «тарелкам» — крышкам котелков. Часовой возле «Опеля» от этого зрелища давился слюной и явно завидовал товарищам — ему, конечно, оставят порцию, но остывшую, без «дымка». По сторонам этот придурок вообще не смотрел.

Я быстро прикинул диспозицию — врезать сейчас по немцам — самое время! Но у Орлова всего тридцать патронов к «СВТ», а у меня два короткоствола. После первого выстрела немцы, какими бы расслабленными не выглядели, разбегутся по сторонам. Кто–то все–таки сможет выхватить из пирамиды винтовку, кто–нибудь успеет добежать до пулемета. Эффект внезапности нападения будет утрачен через полминуты. Завяжется настоящий бой. Нас, если и не убьют, то загонят в лес. И предотвратить захват того проклятого моста, мы не сможем. Надо действовать по–другому.

— Олег, слушай внимательно! — прошептал я. — Ты остаешься здесь, прикрываешь меня. Смотри в оба. Если увидишь, что немцы меня заметили — открывай огонь сразу. Бей по тем, кто побежит к оружию. Не старайся всех убить, достаточно заставить их залечь.

— А ты? — с тревогой глянул на меня товарищ.

— Я подберусь поближе и постараюсь угнать мотоцикл. Еще раз повторю: если меня подстрелят — уходи лесами в Малориту! Понял?

— Понял, — твёрдо ответил Орлов. — Но ты возвращайся.

— Постараюсь, — усмехнулся я. — Сам не хочу здесь оставаться!

Олег передёрнул затвор «СВТ», устроился поудобнее, пристроив ствол на изгиб древесного корня. Я встал, снял с плеча «ППД» с пустым магазином, отдал ему:

— Сохрани. А то там он только мешать будет

Я нагнулся, проверил финку в голенище сапога. Клинок вышел из ножен легко и бесшумно, словно змеиный язык. Проверил «Наган» в кобуре — полный барабан, «Вальтер» в кармане брюк — патрон в патроннике, предохранитель поднят. Поправил ремень, одёрнул гимнастёрку и, пригнувшись, двинулся вниз по склону пригорка, к ручью.

Трава на лугу была высокая, по пояс, и хорошо меня скрывала. Пахло мятой и какими–то луговыми цветами. Над головой летали стрекозы — синие, с прозрачными крыльями, сверкавшими на солнце, как слюда. Я крался на коленках, раздвигая стебли руками, стараясь не производить шума. Хотя это, наверное, было ненужным — немцы галдели так, что перекрывали любые посторонние звуки. Особенно выделялся один голос, высокий и гнусавый, который что–то рассказывал, периодически срываясь на смех.

Я добрался до одинокого дуба и затаился за толстым стволом.

Часовой стоял метрах в двадцати от меня, всё так же привалившись спиной к капоту и пялился на трапезничающих сослуживцев. Потом со злобным выражением лица закурил сигарету (на посту!), но после нескольких затяжек бросил окурок на землю, раздавив его сапогом. Лениво потянулся, зевнул и вдруг, повинуясь, видимо, позыву мочевого пузыря, неспешно двинулся прямо в мою сторону.

Я замер. Сердце бухнуло в груди и успокоилось.

Немец подошел, не глядя по сторонам. Я видел его лицо в профиль — совсем молодое, мальчишеское, с облупленным от солнца носом и светлым пушком на подбородке. Ему было лет двадцать, не больше. Он повесил автомат на обломанную ветку, неторопливо расстегнул ремень с патронташем и… Тут я сделал шаг из–за дерева и ударил вражину ножом снизу вверх, под подбородок. Клинок вошел в плоть легко, как в масло.

Немчик открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только тихий хрип. Я придержал его левой рукой за плечо и «помог» мягко опустится на землю. Немец несколько раз дернулся и затих.

Я снова отступил за ствол дуба и огляделся — «отряд не заметил потери бойца». От костра по–прежнему доносились голоса, смех, звяканье котелков. Запах жареного мяса доносился с удвоенной силой, заставляя желудок бурчать от вожделения.

Я подобрал ремень убитого часового и быстро опоясался. Поправил патронташ, сдвинув его на бок. Снял с ветки автомат. Он был в отличном состоянии — новенький, чистый, блестящий от смазки. С полным магазином. Рукоятка взведения затвора поставлена в фигурный паз на ствольной коробке — это использовалась на «МР–40» в качестве предохранителя. Нагнулся, обыскал карманы немца — нашёл индивидуальный перевязочный пакет, солдатскую книжку и пачку сигарет «Юно». Перевязочный пакет и «Зольдбух» я переложил в свои карманы. Сигареты, помедлив, тоже взял — пригодятся.

Теперь — мотоцикл. Он стоял в двадцати метрах, у самой дороги. До него нужно было пересечь открытое пространство, которое хорошо просматривалось от костра. Но немцы были заняты — свежая свининка, смех, какая–то возня. Я решил рискнуть.

Спокойным шагом (быстро перемещающийся объект быстрее засечь) подошел к «BMW R75». По управлению он не отличался от советского «М–72». Я слышал, что наши сделали нелицензионную копию немецкой машины. Я мельком осмотрел его — бензобак полон, на коляске закреплены запасные стволы в жестяных футлярах, канистра с бензином, сумка с инструментами. На сиденье валялся ранец, из которого торчало горлышко бутылки.

Я перекинул ремень автомата через плечо и сел на водительское сиденье. Нащупал ногой рычаг кикстартера и резко, со всей силы, надавил. Не успевший остыть мотор чихнул раз, другой — и завёлся, заурчав низким, мощным баритоном. Звук этот мгновенно разнёсся по лугу.

Солдаты у костра замерли. Кто–то выронил крышку котелка. Кто–то вскочил, опрокинув пирамиду с карабинами.

Я снял автомат с предохранителя (вывел ручку взведения затвора из паза) и дал длинную, на весь магазин, очередь, не особо целясь — с пары десятков метров трудно промахнуться. Немцы «разлетелись» в разные стороны — кто–то уже мертвый, кто–то еще живой. Тут же хлопнула винтовка Орлова. И еще раз. И еще… Олег принялся методично расстреливать мечущихся врагов.

Я врубил ногой передачу, отпустил сцепление, и выкрутил манжету газа до упора. Мотоцикл рванул с места, выбросив из–под колёс комья земли и травы. Я выехал на шоссе и, не оглядываясь, помчался прочь. Возле пригорка притормозил. Олег скатился с пригорка чуть ли не кувырком, нырнул в коляску, приземлив пятую точку прямо на ранец с бутылкой. Раздался хруст стекла и сразу потянуло сивухой. Орлов чертыхнулся.

За спиной послышались крики — сперва растерянные, потом злые. И почти сразу ударили ответные выстрелы — немцы палили беспорядочно, явно не понимая толком, что произошло. В тот момент, когда кто–то из пулеметчиков добежал до своего оружия и открыл огонь, мы скрылись за поворотом.

— Ты как? — крикнул Орлов, перекрывая шум двигателя.

— Нормально! — ответил я. — Часового зарезал.

— Я видел! — Олег нервно мотнул головой. — Я чуть не выстрелил, когда он в твою сторону пошел. Думал — всё, заметил.

— Молодец, что не выстрелил, — я усмехнулся. — Он, похоже, поссать хотел. Но не успел… Ты там как, в кого–нибудь попал?