Потом вспомнил, как тяжело современным поисковикам опознавать наших бойцов — и покрутил головой в поисках подходящего материала для импровизированного «смертного медальона». Усмехнувшись, вынул из патронташа на поясе пустой магазин от «МП», достал нож — подарок сержанта Зимина, и начал корябать на боковой грани имя и фамилию погибшего товарища. Остриё оставляло на воронении тонкие светлые царапины. Вывел: ОРЛОВ ОЛЕГ. 19 ЛЕТ. ЛЕНИНГРАД. Подумал, и добавил на другой грани: ДЕТДОМ. Вложил магазин в руки Олега и вылез из ямы.

Первый ком бросил в ноги, как полагается, потом обрушил «козырек», засыпая тело полностью. Прямо руками выровнял землю, слегка утрамбовал ногами. Сверху набросал еловых лап. Выпрямился, критически осмотрел свою работу, вытер грязные руки о штаны.

— Спи спокойно, Олег, — сказал я вслух. — Обещаю тебе, что дойду до Берлина. Увижу, как наши парни поднимут красный флаг над Рейхстагом. И распишусь на его стене — за нас обоих. Так и напишу: Сошников и Орлов. А после войны разыщу Катю, и расскажу ей правду. Всю правду об этом страшном дне.

Я постоял ещё минуту и ушел, не оборачиваясь. Пора было заняться насущными делами.

После долгих поисков, но все же обнаружил в ельнике спрятанные мотоциклы. От «BMW», на котором приехал, решил отказаться — мало того, что у него не было аккумулятора, так еще и появление на нем на позициях родной дивизии вызовет ненужный ажиотаж — часовые запросто могу открыть огонь, даже особо не приглядываясь, кто там сидит в седле.

Из мотоциклов убитых делегатов выбрал «М–72» в хорошем состоянии с почти полным баком. Выкатил его на дорогу. Подкачал шины ручным насосом, проверил масло, сцепление. В коляску положил трофейную канистру с бензином и пояс с патронташами, набитыми пустыми магазинами к «МП–40»

Время перевалило за полночь. Полярная звезда висела точно над верхушкой сосны. Я сел за руль, нажал кик–стартёр — двигатель уверенно завёлся с пол–оборота, затарахтел ровно.

И только сейчас я оглянулся на могилу товарища, невидимую в темноте под кронами деревьев, и произнес:

— Прощай, Олег.

Шоссе Кобрин–Малорита было пустынным — и час поздний, глухая ночь, да находился я почти в самом центре огромного пустого «оперативного кармана» — основные бои шли севернее и южнее. Сначала я вёл мотоцикл медленно, почти «на ощупь», с трудом приноровившись к свету фары, выхватывающей из тьмы всего тридцать–сорок метров дороги. И только когда на востоке небо начало светлеть, предвещая рассвет, видимость улучшилась, я прибавил скорости.

Иногда, на прямых участках, спидометр показывал «феноменальные» для такой техники «семьдесят», встречный поток воздуха выбивал слёзы, и я прищуривал глаза, едва различая тянущиеся вдоль обочин кусты и деревья — всё сливалось в сплошную серую ленту.

Километрах в трех от города, я обнаружил впереди, справа и слева от шоссе, полосы свежей земли. Окопы. Они тянулись полукольцом, огибая Малориту с севера и востока. И это вдобавок к тем, что были на западном направлении. Похоже, что дивизия заняла круговую оборону.

Я притормозил, снял с шеи трофейный автомат, сунул его в коляску, и дальше поехал предельно медленно, оглядываясь по сторонам — неохота было нарваться на «дружественный огонь». Но все равно пропустил момент, когда из–за бруствера вынесенного вперед «секрета» поднялись две фигуры с винтовками в руках. В первых лучах солнца блеснули длинные граненые штыки. Свои! Добрался!

Один из красноармейцев остался у окопа, второй медленно двинулся ко мне. Когда он подошел ближе, я разглядел бойца: совсем молодой, как и большинство встреченных до этого, гимнастёрка в пятнах засохшего пота, россыпь веснушек на носу, в глазах — смесь настороженности и усталости.

— Ты кто такой? — спросил он звонким юношеским голосом.

Я поднял руки, показал пустые ладони.

— Свои. Делегат связи из штаба дивизии. Возвращаюсь с задания.

— Документы есть?

Я достал из нагрудного кармана комсомольский билет и помятое командировочное предписание. Он прочитал внимательно, зачем–то глянул на пустую оборотную сторону бумаги и задумчиво почесал лоб под каской.

— Вроде всё верно. Но я тебя просто так не пропущу. Пойдём к комбату. Он разберётся. Мотоцикл здесь оставь!

— Э, нет! — мотнул я головой. — Не имею права — казенное имущество! Я за него перед самим Михаилом отвечаю!

Красноармеец растерянно оглянулся на своего напарника, но тот только пожал плечами — мол, решай сам. Боец потоптался, обдумывая проблему и, наконец, махнул рукой.

— Толкай его вперед! Я сзади пойду! Не вздумай сбежать!

Я послушно слез с мотоцикла, покатил его по дороге. Красноармеец голосом указывал направление — метров через сорок пришлось свернуть с шоссе — похоже, что дальше оно было заминировано. Медленно и печально, как в старом анекдоте, мы добрались до фланга системы окопов — здесь находилась позиция станкового пулемета, а дальше вел ход сообщения. Сидевшие рядом со своим «Максимом» пулеметчики, дремали вполглаза и чуть не пристрелили нас обоих с перепугу. Да и после опознавания таращились на меня, словно на привидение.

Тут я и оставил мотоцикл. Ход сообщения оказался узким и неглубоким, примерно по пояс и копали его явно второпях — стенки уже осыпались, на дне местами хлюпала грязь. Попадающиеся нам по пути стрелковые ячейки — с низкими брустверами. Это были не те добротные укрепления, в которых я очнулся после переноса сознания. Те строились еще до войны, солидно, прочно и с размахом, с амбразурами, подбрустверными нишами и блиндажами с перекрытием в три наката из толстых брёвен.

Командный пункт комбата прятался неподалеку от центра позиций и представлял собой крохотную землянку, прикрытую двумя слоями досок. Вход занавешивала плащ–палатка. Мой сопровождающий откинул её, нырнул внутрь и через минуту высунулся:

— Заходи.

Внутри было тесно и сумрачно. Об низкий потолок я тут же приложился макушкой. Небольшая карбидная лампа, стоящая на ящике, больше отравляла воздух, чем давала свет. На дощатом настиле у дальней стены сидел мужик лет тридцати, часто–часто моргая, как только что проснувшийся человек. Ворот гимнастёрки и волосы — мокрые, словно он облился водой, чтобы побыстрее прийти в себя. Глаза — усталые и злые одновременно. Оно и понятно — его разбудили в три часа утра, причем из–за явной ерунды, я бы тоже в таких обстоятельствах разозлился.

— Это что за чучело? — мужчина встал, и я увидел на его петлицах одиночные рубиновые «шпалы». — Корнеев, ты же сказал — приехал какой–то штабной!

— Товарищ капитан, — я вытянулся, снова ударившись макушкой о потолок. — Красноармеец Сошников, делегат связи. Возвращаюсь из Кобрина. Следую в штаб дивизии к генералу Недвигину. Вот документы.

Я вручил комбату свой помятый комплект бумаг. Капитан развернул их с брезгливой миной на лице, поднёс к лампе, потом поднял на меня глаза и вдруг прищурился.

— Сошников, говоришь? Владимир Сошников?

— Да, товарищ капитан.

— Постой–ка… — он отложил бумаги, встал, подошёл ближе. — Я тебя помню. Ты же тот самый боец, что шпиона поймал. За неделю до войны, на перекрёстке у складов. Ты заметил, что он как–то не так говорит, доложил. Я как раз дежурным по гарнизону был. Фамилию твою запомнил.

Я молча кивнул. Про этот случай мне рассказывал сержант Зимин.

— К Недвигину, значит, — уже совсем другим тоном — благожелательным, сказал капитан и махнул рукой сопровождающему меня бойцу. — Корнеев, возвращайся на пост! И больше меня сам не дергай — докладывай командиру взвода.

Красноармеец вытянулся по стойке «смирно», долбанулся каской о потолок, смутился, и из–за этого развернулся через правое плечо, смутился еще больше, и неловким движением пропорол штыком плащ–палатку на входе. Покраснев как рак, что было видно даже при таком скудном освещении, Корнеев наконец убыл на свой пост.

Капитан проводил его грустным взглядом, выражавшем всего одну мысль: «Вот видите, с кем приходится работать!»