Повернулся ко мне и спросил с жадным любопытством:

— Ну, что там в Кобрине?

— Кобрин захвачен немцами. Я с боем прорвался.

— Если в Кобрине немцы, то и в Бресте… — растерянно пробормотал капитан.

— Скорее всего — да! — кивнул я. — Сам лично не видел, но один товарищ сказал, что Жабинку немцы взяли еще в первый день.

— Вот, стало быть, как… — пробурчал капитан и поморщился, словно от зубной боли. — Ладно, Сошников, я понимаю, что тебе к комдиву надо. Не задерживаю. Но одного не пущу — тут у нас, в связи со сменой дислокации, неразбериха, еще под пулю угодишь или на мину наскочишь. Дам сопровождающего.

Он высунулся наружу, крикнул:

— Коваленко! Ко мне!

Через полминуты в блиндаж протиснулся широкоплечий коренастый парень с сержантскими треугольниками на петлицах, и спокойными внимательными глазами. На его груди висел «ППД» с барабанным магазином — ощутимо старый, с поцарапанным воронением кожуха ствола и стертым лаком на деревянном прикладе. Боец был из тех, кто и на войне чтит устав — подтянут, гладко выбрит. И даже в начищенных сапогах.

— Вот что, Коваленко, проводи бойца до штаба дивизии. — Капитан кивнул на меня. — А то он только что с задания вернулся, новых мест дислокации не знает, может заплутать. Доставишь в целости — и обратно. Вопросы?

— Нет, товарищ капитан. Разрешите выполнять?

— Выполняй.

Мы вышли из землянки. Из–за горизонта уже выполз край солнца. Воздух был еще прохладный, пах влажной от росы травой. Где–то на западной стороне линии обороны короткими очередями стучал пулемёт — судя по скорострельности — немецкий.

Мы прошли на фланг позиции, провожаемые удивленными взглядами вылезающих из укрытий красноармейцев.

Увидев мой «М–72» Коваленко посмотрел на меня с уважением (до этого демонстрировал вежливую отстраненность — видимо, из–за моего неряшливого внешнего вида).

— Твой агрегат? — спросил сержант, зачем–то пиная колесо коляски.

— Нет, одолжил у хороших знакомых, — ответил я, вынимая трофейный автомат, и вешая его через плечо.

Коваленко при виде вражеского оружия напрягся, но потом махнул рукой и первым забрался в коляску, положив, правда, обе руки на «ППД».

— Рули туда! — скомандовал сопровождающий, указывая кивком головы направление.

Я завёл мотоцикл, и потихоньку тронулся. Сержант показывал объезд минных полей и противотанковых заграждений.

Знакомый хутор показался из–за деревьев внезапно — те же вишни и яблони, только многие повалены или обломаны взрывами. В траве вокруг зияли воронки. Но штаб, похоже, был на прежнем месте — у калитки первой хаты стоял часовой с «трёхлинейкой» наперевес. Увидев нас, он шагнул вперёд и громко выкрикнул:

— Стой! Кто идёт?

Я заглушил двигатель, слез, и привычно назвался:

— Красноармеец Сошников. Делегат связи к комдиву.

Часовой, не опуская винтовки, повернул голову и крикнул в темноту:

— Товарищ старшина! Тут какой–то незнакомый красноармеец! Хочет к комдиву!

Откуда–то из–за хаты появился немолодой старшина с фонарём, посветил на меня, долго разглядывал и негромко потребовал:

— Документы!

Снова достал весь свой набор бумажек. Старшина долго их рассматривал, но, наконец, вынес вердикт:

— Вроде свой. Я твою наглую морду на днях видел. Следуй за мной, провожу.

Коваленко вылез из коляски, кивнул мне на прощание и как–то бочком–бочком, как краб, ускользнул подальше от штаба.

А я вслед за старшиной вошёл во двор. Под старой липой, где давеча сидели бойцы, теперь никого не было — только пустые ящики сиротливо темнели в предрассветных сумерках. Мотоциклов тоже не видно. Над хутором стояла тишина, лишь где–то за холмом продолжал долбить немецкий пулемёт.

Я направился было к большой хате, где позавчера размещался штаб. Но старшина придержал меня за рукав и кивнул в другую сторону — из–за соседней, меньшей хаты, метрах в двадцати, вышел адъютант Ванечка. Он был в расстёгнутой неподпоясанной гимнастёрке, с полотенцем на плече, лицо заспанное, волосы взлохмачены. Увидев меня, он скривился и, не здороваясь, процедил сквозь зубы:

— Явился. Где тебя столько времени носило? Мы уж подумали — сгинул ты со своим дружком. Или дезертировал.

Я сдержался. Не время отвечать на эти хамские выпады. Ответил ровно, глядя ему прямо в глаза:

— Я выполнял приказ генерала Недвигина. Прошу немедленно доложить комдиву о моем прибытии.

— Семён Иванович спит, — отрезал Ванечка. — Только час назад прилёг. Третьи сутки на ногах.

— У меня важные сведения из Кобрина, — веско сказал я. — Если вы не доложите, товарищ лейтенант, вся ответственность за задержку ценной оперативной информации ляжет на вас лично.

Адъютант дёрнулся, его губы сжались, но слово «ответственность» сработало. Он бросил короткое «жди» и скрылся в меньшей хате — видимо, там и отдыхал командир дивизии.

Я остался у крыльца. Оглядел разрушенный сад, яблони со сломанными ветвями, чёрные на фоне светлеющего неба. Свежий утренний холодок пробирался под гимнастёрку. Прошла минута, другая. Вдруг откуда–то сбоку, из–за штабной хаты, ко мне решительно направилась фигура. Я узнал его, только когда человек подошёл вплотную. Миха. Тот самый водитель мотоцикла. Вид у него был потрёпанный: гимнастёрка порвана на плече, на щеке свежая царапина, под левым глазом синяк. Он лишь мельком взглянул на стоящий у калитки «М–72», по каким–то приметам понял, что мотоцикл — не его, и лицо исказила гримаса ярости и боли.

— Где мой конь⁈ — выкрикнул он, сжимая кулаки. — Ты обещал вернуть в целости и сохранности! Я тебе всё показал, все секреты рассказал! А ты… Где он⁈

Я вздохнул. Парень имел право на гнев.

— Извини, Миха, твой мотоцикл сгорел в бою. Я сам едва выбрался.

— Сгорел⁈ — он сжал кулаки и резко шагнул ко мне, толкнув в грудь. — Ты… Да ты… Я ж его с завода лично получал! Сам доводил до ума, каждую гайку… Это же мой конь! Ты понимаешь, что ты наделал⁈

Я даже не попытался сопротивляться, давая ему выпустить пар. Он ещё раз толкнул меня, потом отступил, тяжело дыша.

— Ты хоть понимаешь, чем он для меня был? — его голос сорвался почти на шёпот. — Это ж не просто железка. Я его берёг пуще глаза. А ты…

— Понимаю, — тихо сказал я. — И я перед тобой виноват. Но нас там так прижали… Я сделал всё, что мог. Забирай этот, — я кивнул на свой «М–72», — он без хозяина остался. Принимай, так сказать, на баланс.

Миха постоял, опустив плечи. Молчал долго, потом глухо произнёс:

— Ладно. Возьму нового коня на кошт. Только ты… больше ничего у меня не проси. Не дам! Понял?

— Понял, — ответил я. — Извини, братишка.

Он резко развернулся и, не прощаясь, пошел к мотоциклу. Я смотрел ему вслед и думал, что для некоторых потеря боевой техники — сродни потере боевого товарища.

Хлопнула дверь хаты. На крыльце появился Ванечка, лицо всё такое же кислое, но голос уже подобострастнее:

— Проходи, Сошников, комдив ждёт.

Внутри хаты было темно — свет восходящего солнца едва пробивался внутрь через задёрнутые мешковиной окна. В горнице пахло табаком и одеколоном. Генерал Недвигин сидел за столом. Без сапог, в одних шерстяных носках, без гимнастёрки, в нательной рубахе с расстёгнутым воротом. Седые волосы взлохмачены, под глазами мешки, усы обвисли. Он явно только что проснулся. Увидев меня, генерал тряхнул головой, выпрямился, сосредоточился.

— Сошников. Живой. Уже хорошо. Докладывай.

Я вытянулся, но генерал махнул — садись. Я сел на табурет напротив, собрался с мыслями.

— Кобрин пал вчера, двадцать третьего июня. Когда я прибыл туда утром, город горел. Штаб Четвёртой армии эвакуировался накануне вечером, предположительно — к Ясельде. Пакет с донесением я передать не успел — штаба уже не было на месте. Донесение я потом… сжег.

Генерал помрачнел, его пальцы принялись отбивать по столешнице стаккато.

— Вот оно что… Если Кобрин захвачен, то и Брест тоже. В первый же день, черт возьми… Получается, что мы предоставлены сами себе. Никакой поддержки, ни авиационной, ни артиллерийской, — не будет. Пополнения боеприпасов и личного состава — тоже. Придётся держаться своими силами. Сколько продержимся — хрен знает.