Из-за угла, со стороны булочной Валентины Степановны, с пакетом в руке появился Панкратыч.

Шёл он той своей характерной походкой, в которой одно плечо всегда было чуть выше другого, и в этом дополнительном перекосе у него лежала вся история его прошлой армейской травмы. На голове у него была кепка с пластиковым козырьком. На ногах — ботинки на толстой подошве. В правой руке он держал белый бумажный пакет, из которого пахло чем-то свежим и тёплым.

Панкратыч увидел нас.

Увидел ящик и Ксюшу на корточках, Саню за спиной, меня в распрямлённой позе.

Остановился в шести шагах.

— Это что у вас тут такое? — спросил он.

— Эфирограф, — сказал я.

— Большой, — оценил Пакратыч.

— Ага. Триста кило.

Панкратыч поставил пакет на ступеньку крыльца. Нагнулся, прочитал надпись на боку ящика. Прочитал «Берегите от влаги». Посмотрел на небо. Посмотрел обратно на ящик. Посмотрел на меня.

— А занос, выходит, не оплачен? — нахмурился он.

— Оплачен. У них в системе сбой. Бригада приедет через четыре часа, — объяснил я.

— Через четыре, — повторил Панкратыч.

Это было утверждение, не вопрос. Он его произнёс с той особой армейской интонацией, по которой я понял, что Семён сейчас в голове прокрутил всё то же, что я только что прокручивал в своей: сырость, конденсат, платы, четыре часа.

Он скинул куртку.

Накинул её на перила крыльца. Под курткой у него оказалась серая тельняшка, выгоревшая до состояния «голубоватая», обтянувшая широкую грудь и крепкие, ещё не утратившие силы плечи. Я их за обычной одеждой раньше как-то не замечал.

Панкратыч размял шею в одну сторону, потом в другую. Хрустнули позвонки. Громко.

— А ну, молодёжь, — сказал он. — Расступись. Щас батя покажет, как надо.

Он шагнул к ящику.

— Семён Панкратович. Стоять, — я сказал это тем самым своим голосом, которым в моём прежнем теле я останавливал на пороге операционной нетрезвых ординаторов, рвущихся ассистировать. Голос у меня от этой команды до сих пор включался автоматически.

Панкратыч остановился. Посмотрел на меня с искренним удивлением. И спросил:

— Чегой-то?

— У вас спина больная и давление нестабильное. Я это понял еще в прошлом месяце, когда вы ко мне заходили и пожаловались на головную боль. Триста килограммов в таком состоянии вам тягать категорически нельзя. Ляжете на год. Я вам это говорю как врач. Поднимете плиту — отвезу вас в больницу сам, на собственных руках.

Панкратыч молчал секунду.

— Доктор, ты мне это серьёзно? — усмехнулся он.

— Серьёзно, — ответил я с каменным лицом.

— А я-то думал, мне можно.

— Нельзя.

Он закивал. Несколько раз. Потом задумчиво потёр ладонью подбородок. Потом хмыкнул. Я наблюдал за его лицом и видел, как у него в голове перещёлкивается что-то, и от позиции «я сейчас сам всё решу» Семён Панкратович переходит к позиции «значит, решим по-другому».

— Ладно, док, — сказал он. — Ты прав, конечно. Тогда щас организуем по-другому.

Он развернулся к тротуару. И вышел на него своим парадным шагом.

На тротуаре в этот момент шла мимо группа из троих парней, лет по двадцать пять каждому. Все трое в куртках, в тёплых шапках, с рюкзаками. По их виду я опознал в них то ли студентов-старшекурсников, то ли молодых инженеров, шедших со смены: рюкзаки у двоих были однотипные, чёрные, с прорезиненным дном, и у одного из заднего кармана торчала пластиковая ручка какого-то измерительного прибора.

Панкратыч поднял правую руку.

Выпятил грудь.

И заговорил:

— Господа хорошие!

Парни обернулись.

— Помощь требуется! — продолжил он.

Парни подошли на пять шагов.

— Дело государственной важности! Наука гибнет! — добавил он.

Я мысленно выдохнул и поставил Панкратычу пять баллов из пяти за ораторское искусство.

Парни приблизились ещё на три шага. На лицах у них появилось выражение людей, услышавших фразу «помощь требуется» из уст пожилого мужчины с командирской интонацией: смесь удивления, готовности и встроенного с детства уважения к старшим.

— Вон стоит триста килограммов медицинской аппаратуры, — Панкратыч указал на ящик. — Дождь начинается. Если намокнет, пропадёт. Вон составчик видите? Им ни в жизнь не утащить такое.

Парни переглянулись. Самый высокий из них кивнул.

— Покажите, что нужно делать, — решительно сказал он.

— Пойдём, — сказал Панкратыч. — Пойдём, ребятки. Ты — справа, ты — слева, ты — сзади. Я командовать буду. Доктор тоже работает. Молодой человек, — Панкратыч ткнул в Саню, — на левый угол ближний. Девушка — пусть дверь держит и подсказывает, не цепляем ли мы за косяк. Поняли?

Парни кивнули.

В полминуты Семён Панкратович организовал у входа в мой Пет-пункт строительную бригаду из пятерых работников, а я поразился, насколько профессионально это у него вышло.

Дождь к этому моменту шёл уже не каплями, а тонкими косыми струями.

— Док, — позвал Панкратыч. — На счёт «и».

— Понял. — Я взялся за ближний правый угол.

Высокий парень — за дальний правый. Второй парень, в очках, — за дальний левый. Третий, самый широкий из троих — за нижний левый. Саня подлез сбоку и упёрся плечом в торец.

— И — взяли! — гаркнул Панкратыч.

Мы взяли.

Ящик пошёл вверх.

В первую секунду подъёма я почувствовал, как мне перекинуло вес на плечи и как в плечах возникло ощущение, по которому я понимал, что мне сейчас тяжело, но не настолько тяжело, чтобы порвать что-то существенное. Я повернул голову. На меня сбоку смотрел очкастый парень. Его лицо было сосредоточенное, но без признаков критического напряжения. Я кивнул. Он кивнул в ответ.

— Пошла, родимая! — басил Панкратыч с тротуара. — Ноги! Ноги двигаем! Дружно! Не врозь! Док, не отставай!

Я не отставал.

— Аккуратнее, — сказал я. — Внутри тонкая оптика. Не трясём.

— Не трясём! — хором отозвались парни.

Мы донесли ящик до первой ступеньки.

— Подъём, — скомандовал Панкратыч. — На счёт три. Приподняли — и заносим на ступень. Раз. Два. Три!

Мы приподняли. Пол ящика дошёл до первой ступеньки и встал на неё. Ящик качнулся вперёд, центр тяжести у него съехал на меня и на высокого парня, и нам обоим пришлось одновременно сделать шаг назад, упершись пятками в нижнюю плиту.

Дождь шёл уже сильно. Мне за шиворот свитера упала холодная капля и пошла вниз по позвоночнику. Я этого почти не заметил, потому что в этот момент очкастый парень сказал «у меня скользко» и я перенёс на свою сторону его половину веса.

Очкастый ахнул, перехватил.

— Извини, друг.

— Нормально, — чуть выдохнул я, когда стало немного легче.

— Вторая ступенька, — сказал Панкратыч. — Раз. Два. Три!

Мы взяли. Поднялись на вторую ступеньку. Ящик зашатался, я почувствовал, как мне в правое плечо изнутри ударила волна боли, сам себе пробормотал «потерпит», и понёс дальше.

— Третья!

Третья ступенька. Ящик встал на верхней площадке крыльца.

— Стоп! — гаркнул Семён Панкратович. — Передохнули!

Мы все четверо опустили ящик на верхнюю площадку. Я выпрямил поясницу. У высокого парня по виску стекала струйка пота, смешанная с дождём. У очкастого запотели стёкла. Третий, широкоплечий, сипло дышал в воротник куртки.

Ксюша отступила на шаг внутрь и придержала створку двери плотно к стене.

— Заносим, — сказал я.

Мы взяли ящик в руки и понесли его к двери.

На пороге он встал. То есть он не вошёл в проём. То есть его задняя верхняя кромка задела дверной косяк, ящик встал в распор по диагонали, и ни на сантиметр дальше пройти не смог. Я это понял в ту секунду, когда я по инерции продолжал толкать вперёд, а ящик стоял.

— Стоп, — сказал я.

Все остановились.

Я обошёл ящик. Дверной проём в моей входной двери был стандартный, советский, восемьдесят сантиметров в чистом свету. Ящик в широкой части — семьдесят восемь. По бумаге проходил.

В реальности мешала сама створка двери. Створка у меня была толстая, обитая дерматином в две прокладки, и в открытом положении она под прямым углом распахивалась ровно настолько, насколько позволяла стена коридора с внутренней стороны. Стена эта стояла близко, и створка до неё упиралась, не доходя до девяноста градусов. В своём упоре она съедала с проёма примерно пять сантиметров. Получалось чистого свободного прохода семьдесят пять. Ящик в семьдесят восемь в это окно не лез.