Я открыл глаза. На тротуаре перед крыльцом по-прежнему стоял ящик с надписью «БЕРЕГИТЕ ОТ ВЛАГИ». На асфальте рядом с ним уже лежали три первые тёмные точки от капель. Небо над крышей дома напротив было низкое и тяжёлое.

— Юлия. Через четыре часа здесь будет мокрый ящик с мёртвой электроникой. Обещаю это вам как человек, который уже давно работает с таким оборудованием. Эфирные платы не любят сырость. Ваша же инструкция на коробке написана.

— Михаил Алексеевич, я могу зафиксировать ваше обращение и передать претензию в отдел качества, — сухо предложила она.

— Передавайте.

— Я передаю. Также я фиксирую заявку на занос в течение четырёх часов. Бригада приедет ориентировочно к восемнадцати тридцати.

— Зафиксируйте.

— Зафиксировала. Что-то ещё?

— Ничего.

— Спасибо за обращение в «Эфир-Мед». Хорошего вам дня.

В трубке щёлкнуло.

Я опустил телефон. Постоял две секунды, глядя на ящик, и сказал ему вслух одно тихое слово, которое в приличном тексте писать не положено и которое в моей профессии служит универсальным выражением для большинства неудобных ситуаций. Ящик это слово принял молча.

Потом повернулся к двери.

В дверях стояли Саня и Ксюша. Оба смотрели на меня с одинаковым выражением: в глазах сидел вопрос «и?», на лицах читалась готовность принять любое решение, в позах — подспудная надежда на то, что решение это будет правильное.

— Сидим на крыльце, — сказал я. — Охраняем. Бригада будет через четыре часа.

— Четыре часа? — Саня посмотрел на небо. — Тут дело пахнет ливнем, Мих!

— Я в курсе.

Мы сели.

Крыльцо у моего Пет-пункта представляло собой бетонную плиту в три ступеньки, с двумя поручнями, между которыми я весной собирался посадить какие-нибудь цветочные ящики, но лет в моём бывшем теле прошло столько, что я успел заметить: цветочные ящики — это занятие для людей, у которых есть свободное время. Свободного времени у меня в моей второй жизни пока не появилось.

Ксюша села по центру, обхватив колени руками. Саня сел справа, по-турецки. Я сел слева, прислонившись спиной к перилам. Перед нами, в трёх шагах ниже, стоял ящик.

Минуту мы молчали.

— Док, — сказал Саня.

— М-м?

— А чё мы будем делать, если правда дождь пойдёт?

— Думать буду.

— Думай быстрее!

— Сань, я в режиме «думать быстрее» сейчас не могу. У меня в этом режиме думалка отключается. Дай мне две минуты в тишине.

Саня замолчал.

Ксюша открыла рот, закрыла, снова открыла:

— А клеёнки у нас есть? В подсобке?

— Полиэтилен есть. Большой кусок, я им вольер Пуховика накрывал, когда Алишер плитку клал. Метра четыре на четыре.

— Это, наверное, не хватит, — сказала Ксюша после пары секунд раздумий.

— На крышку хватит, на бока нет, — ответил я, тоже немного подумав.

— А если…

— Ксюш, помолчи. Я думаю.

Я смотрел на ящик и считал в голове.

Думать мне мешало одно соображение. Я во всей своей профессиональной жизни проработал с эфирной электроникой, и знал одну неприятную вещь, которую в инструкциях производители прописывают в виде сухого пункта мелким шрифтом, а в реальной практике она звучит так: эфирные платы, особенно резонансного типа, при контакте с конденсированной влагой выходят из строя за период от тридцати минут до четырёх часов в зависимости от плотности конденсата. После такого выхода плату обычно меняют, потому что ремонту она не подлежит. Стоимость одной платы для базового эфирографа — около ста тысяч рублей. Их в «Резонансе-Б» стоит шесть штук.

Я считал, что если ящик сейчас стоит на улице ещё четыре часа, и за это время на него польёт нормальный питерский ливень, то под полиэтиленом, который мы наспех набросим, образуется конденсат, и шесть плат мы поменяем сразу, прежде чем включить аппарат. Шестьсот тысяч.

В моём бюджете этих шестисот тысяч сейчас нет.

Бригада грузчиков ровно в восемнадцать тридцать в Питере не приезжает никогда. Бригада грузчиков в Питере приезжает «между восемнадцатью тридцатью и двадцатью с двумя нолями», и в любой случае она приедет к тому моменту, когда сделает все остальные адреса, которые у неё стоят выше моего.

Я также считал, что у меня под рукой два неподготовленных физически помощника: один маленький контрабандист весом килограммов в шестьдесят два и одна ассистентка ростом мне до плеча.

В сумме все эти расчёты сходились в одну точку: либо я заношу ящик в Пет-пункт прямо сейчас, либо потом покупаю шесть плат по сто тысяч.

На крышку ящика упала первая капля.

Шлёпнулась она с гулким, раскатистым звуком. Звук этот в утренней питерской тишине прокатился по двору, ушёл к стене дома напротив, отбился от стены и вернулся. Ну или мне так показалось.

За первой каплей пришла вторая. Потом третья. Четвёртая упала Сане на колено. Пятая — мне на тыльную сторону ладони, и я почувствовал её отчётливо, потому что капля была холодная.

— Мих, — сказал Саня. — Может, я за полиэтиленом сбегаю? Сейчас по-быстрому накроем, как на коробке написано.

— Не накроем.

— Почему?

— Потому что под полиэтиленом конденсат соберётся. На картоне внутри ящика. Эфирные платы на конденсат разваливаются за два часа. У нас их в этой машине шесть штук, по сто тысяч каждая. Полиэтилен не вариант.

Саня моргнул.

— А что вариант? — спросил он.

— Заносим. Сами. Сейчас.

Я встал.

— Триста кило? — с сомнением спросил Саня.

— Триста пять, я в спецификации видел. Поднимем. Должны.

— А Ксюша?

— Ксюша у двери стоит, открывает и придерживает. Шестаков, поднимай задницу.

Я спустился по ступенькам, обошёл ящик слева. Саня обошёл его справа. Ксюша осталась на крыльце с распахнутой дверью.

Я наклонился. Подцепил кончиками пальцев нижнюю кромку ящика. Между ящиком и асфальтом был зазор миллиметра в три, на этот зазор пальцы как раз заходили.

— На счёт три, Сань. Поднимаем на десять сантиметров. Не выше. Просто оторвать от земли.

— Понял, — донесся голос Сани с другой стороны ящика.

— Раз. Два. Три.

Я потянул вверх.

Ящик не сдвинулся.

То есть формально он чуть оторвался от асфальта — мне показалось, что я почувствовал, как нижняя грань поднимается на миллиметр. Но это могло быть иллюзией. У меня в плечах в этот момент произошёл такой щелчок, какой в нормальной ситуации в моём теле не происходил никогда, и я понял, что плечи я сейчас могу выбить из суставов раньше, чем поднять этот ящик.

— Стоп. Опускаем, — скомандовал я.

— А мы вообще его подняли? — засомневался Саня.

— На полпальца.

Саня выпрямился, потёр поясницу.

— Слушай, может, мы его боком, на ребро? Или подкатим на чём-нибудь?

— На чём?

— На бревне.

— Сань, у нас бревна нет, — напомнил я.

— На двух?

— И двух нет.

— А на трубах?

— Сань…

Ксюша с крыльца смотрела на нас с той мукой, которая бывает у человека, чувствующего, что он мог бы помочь, но при этом понимающего, что физически не может.

— Михаил Алексеевич, — позвала она. — А давайте я хоть с одного бока поддержу?

— Ксюш, в тебе пятьдесят кило. Тебе нельзя такое, — ответил я.

— Я попробую.

Она спустилась с крыльца. Подошла к торцу ящика. Положила обе ладони на дерево, чуть присела, упёрлась плечом в угол. Лицо у неё было очень серьёзное.

— На счёт три, — сказал я. — Раз. Два. Три.

Мы потянули втроём.

Ящик чуть-чуть качнулся.

Это был очень небольшой качок. Сантиметра в полтора. Качок, который ровно ничего не значил, потому что любой качок ящика пятисантиметровой амплитуды требует от нас потом десяти таких же качков, чтобы только подъехать к ступенькам. Не говоря о том, чтобы поднять на крыльцо.

Я разогнулся.

Ксюша сидела на корточках с покрасневшим лицом. Саня тяжело дышал и держался за поясницу. Капли над нашими головами уже шли частые, не сплошным дождём, но с интервалом раз в две секунды, и асфальт между нами начал темнеть пятнами.